24
30 января 2022 г., 15:00
Примечания:
Восемь — ssshhhiiittt!
В моём доме — холодно и темно. В моей голове — пустота и мрак. Я не ощущаю совсем ничего И жду хоть какой-то знак.
На улице было слишком холодно — снег с дождём описывали состояние молодого человека, который продолжал сидеть на сидении в коридоре больницы и игнорировал все взгляды, адресованные его внешнему виду. Тэхён потерял счёт времени и не мог прийти в себя, только сидел и рассматривал свои окровавленные руки, в которых совсем недавно держал возлюбленную. Он не представлял, как справится с потерей, как будет жить без Чонсо, хотел просто открыть эти чёртовы двери операционной и, разрыдавшись уже который раз за несколько часов, упасть в ноги врачам, умоляя их сделать всё возможное, чтобы Им выжила. В его груди тлела пустота, в голове свистел степной ветер, а сердце билось просто потому, что этого требовал организм. Тэхён не был готов к этому. В его голове всё происходило по-другому, абсолютно всё должно было произойти иначе. Они с Чонсо должны были просто отправиться домой и проспать несколько суток с перерывами на то, чтобы справить нужду, даже есть необязательно, а в итоге он уже битый час сидел в холодном коридоре больницы промокший насквозь и всё смотрел на свои окровавленные руки. Это чувство уже было, уже посещало его, но так давно, что второй раз испытывать горечь потери было невыносимо больно. Юнги на него практически не смотрел — он сидел на подоконнике и курил, хотя ему уже сотни раз делали замечания и угрожали вывести на улицу, если табачный дым продолжит распространяться по всему отделению. Юнги не слушал, ему было слишком тяжело это делать, потому что все мысли сконцентрировались на Тэхёне, который своей болью делиться не хотел, самым главным жадиной утопал в своей боли и захлебнуться был готов, если Чонсо вот-вот не увидит. Юнги вообще не знал, что сказать: он никогда в словах не был силён, в поддержке тем более, поэтому мужчина просто спрыгнул с подоконника и сел рядом со своим другом, кладя руку на плечо молодого человека, который никак не отреагировал и присутствие лучшего друга игнорировал. Юнги не понимал, что чувствовал: радость от победы всё не накрывала, хотя хранилась на подкорке сознания, а горечи было так много, что даже сигареты этот вкус не перебивали. Ему хотелось, чтобы Тэхён взял себя в руки, чтобы перестал так винить себя в том, что произошло, ведь не он же Чонсо… Поранил. — Когда она тебя увидит, ужаснётся, — Ким зарёванные глаза поднял на молодого человека слева, непонятливо нахмурился и постепенно-постепенно возвращался в реальность. Юнги зацепился за эту нить, по которой Тэхён медленно шёл к реальности, и продолжал аккуратно её тянуть, чтобы парень обратно не вернулся в омут своих страданий. — Надо умыться. Идём? — Забери мою жизнь, если она не вернётся, — прохрипел после долгого молчания Наглец Ким, который не впервые перед Чистильщиком показывал свою слабую сторону. Он откинулся на спинку кресла, поднял лицо к потолку и прикрыл уставшие глаза, которые жгло от слёз и напряжения. Юнги покачал головой и закурил ещё одну сигарету. — Она мне сказала… Предложила кое-что. Если мы победим, то уедем отсюда подальше, начнём новую жизнь, все дела… Она с тобой об этом говорила, а мне, — он горько улыбнулся, снова собирая слёзы в уголках глаз, — только сегодня сказала. Говорит: «Я пойму, если ты откажешь». А как я ей отказать могу? Я ж, сука, люблю, — и глаза открыл с желанием вообще больше никогда ничего не видеть, потому что без Чонсо у него жизни нет, а если есть, то только в чёрно-белых тонах, от которых воротить начало уже во вторую секунду их появления. — Хён, я и тебя… Люблю. — Ты чё ноешь, а? — Юнги шмыгнул носом, который щипало от собирающихся в глазах слёз, пихнул ревущего Тэхёна в плечо, а сам еле держался, чтобы не разрыдаться, как маленький. Тэхён через боль шёпотом рассмеялся, слёзы грязными руками по лицу размазал и головой покачал, мол, и вовсе не ною. — Выживет савраска твоя, куда денется? Мы же её из-под земли достанем: зря, что ли, Чистильщик и Наглец, а? Пошли, кофе хотя бы бахнем, а то шестой час уже тут сидим. — Шестой час? — эхом переспросил молодой человек и посмотрел в окно, на подоконнике которого сидел Юнги недавно. — Если я спущусь, чтобы купить нам кофе и взять у ребят сменную одежду, ты не сбежишь? — Куда? У меня весь мир в операционной, дальше — пропасть. — Поэт, блять, — фыркнул Юнги, а Тэхён снова еле-еле улыбнулся, посмотрев на старшего, который поднялся с места и размял затёкшую шею. — Скоро вернусь. Тэхён остался один и снова остро почувствовал, как рассыпался по частичкам, будто бы разбитая фарфоровая чашка, упавшая со стола из-за одного неверного движения. Только такую жалость пропустят — никто из-за разбитой чашки плакать не станет, разве что ребёнок, который наказание от матери получить боится. Так и с человеком: никто не будет обращать внимания на разбитую душу до тех пор, пока сам обладатель её не начнёт творить всякую хуйню, чтобы привлечь внимание. Тэхён боялся этого всю жизнь — он уже который раз терял близкого человека и не знал, что делать. Ему до сих пор не больно от потери отца, потому что Ким своего старшего ненавидел всем своим существом, а смерть матери его подкосила — несильно, лишь немного покачнула, но этого хватило, чтобы прямо сейчас, когда неясно, что случится с Чонсо, Тэхён ярко почувствовал, что падал прямо в пропасть, не зная, как оттуда вернуться и возвращаться ли вообще. У него никогда не было людей, на которых можно было положиться, кроме Юнги. Юнги всегда был рядом, всегда помогал со всем справиться и всему научил, даже с неумением подбадривать и поддерживать. Когда Тэхён стоял на краю скалы, которая рушилась под его ногами и большими обломками падала куда-то вниз, в пустоту, он точно знал, что Юнги стоит где-то на дне и своего «мелкого» словит обязательно, потому что они друг другу крепче, чем друзья, ближе, чем братья стали. И сейчас Мин тоже рядом, хотя мог бы бросить парня одного, заняться работой и отпраздновать победу со всеми теми, кто сейчас зализывал раны в клановском лазарете, но Юнги сделал выбор — он будет рядом, даже если Тэхён ничем не поделится, не станет на жизнь жаловаться и реветь из-за боли, Юнги будет рядом и своим присутствием хотя бы чуток поддерживать. Тэхён ему благодарен и будет должен по гроб, потому что Мин всегда шёл плечом к плечу, воспитывал его, буквально на ноги после смерти отца поставил, оплачивал лечение матери в психбольнице, даже похороны устроил по-человечески, поэтому и сейчас Ким был уверен, что в случае чего Юнги будет рядом, обо всём позаботится, всё оформит и устроит. Пока его «мелкий» будет в агонии задыхаться, соберёт со всего мира кислород и ему в комнату подкинет. Тэхён уткнулся лицом в ладони и вновь покачал головой, со всех сил уговаривая себя не реветь. Он еле-еле поднялся со своего места, подошёл к окну и открыл его настежь, чтобы проветрить помещение и голову. Тэхён не понимал, чего он хотел, было полное ощущение того, что ему сейчас вообще ничего нужно не было, абсолютно все чувства, кроме боли и горя, отключились и заставляли молодого человека мучиться так сильно, как раньше никогда не мучился. Ему не так страшно было, когда на отца кидался с ножом. Не так страшно было видеть в материнских глазах ненависть и разочарование, хотя больно. Не так страшно было по улицам бродить в полнейшем одиночестве и голоде, даже садиться в машину к абсолютно незнакомому мужчине было не так страшно, потому что тогда было плевать на себя, потому что он отчаялся и ничего впереди не видел, потому что надеялся на совсем другое, на нечто большее и лучшее. А сейчас страшно, прямо до дрожи в коленках. Тэхён же столько планировал, столько надежд и планов строил на будущее, на их с Чонсо совместное будущее, где они оба счастливы, более-менее окрепли после тяжёлых ран и травм. Он Чонсо сделал своим якорем, ради которого дальше двигался, а этот якорь сейчас как-то подводил, за жизнь всё не цеплялся, куда-то дальше от него уплывал, оставлял одного. Тэхён себе установку сделал, что без Чонсо жить не сможет, что сразу… Сразу после её смерти погибнет, потому что любить так сильно, как её, больше никогда никого не сможет. Потому что она — его вселенная. Она — весь мир его. Он в ней смысл своего существования нашёл и сейчас так просто не мог её отпустить, потому что иначе и смысла дальше жить не будет. Потому что некому будет всю любовь, которой Тэхён задыхался, дарить, потому что никто таких ярких и сильных чувств Наглеца Кима, что никогда никому искренность свою не показывал и не открывал, никто не заслуживал. Они, эти чувства, только ей одной предназначены. Юнги силком заставил Кима отправиться в уборную и переодеться, умыться и вообще просто привести себя в более-менее порядочный вид, потому что Тэхён выглядел, словно… Нет. Тэхён выглядел, как тот, кто только что вернулся с войны. И это было правдой, истиной. Даже больше — Тэхён до сих пор воевал, с головой своей, ведь вот-вот с ума от ожидания и тоски сойдет. Потому что зверь его, тот самый, что сумасшедшим и яростным делал, сейчас где-то внутри сложился калачом и рёбра царапал, всё ждал, когда настанет момент встречи с тем шипящим вечно котёнком, что в Чонсо хранился. Зверь его ближе подойти хотел, рвался всё и искренне не понимал, почему нельзя эту преграду в виде двери просто снести, чтобы ближе к Чонсо, чтобы рядом. Тэхён и сам не понимал, что его останавливало от того, чтобы всё в этой треклятой больнице разнести, чтобы врачей заставить работать активнее, чтобы быстрее к жизни Чонсо вернуть, но потом что-то ударяет в голову — Чонсо бы не хотела, чтобы Ким разносил всё тут к чертям ради неё, не хотела бы конфликта с теми, кто им услугу оказывал. Только вот не зря ли он себя сдерживал? Тэхён снова еле слёзы сдерживал, на себя в зеркало смотря и смывая с рук и лица кровь. Если Чонсо уйдёт, то ему тут делать нечего. Если Чонсо не вернётся, то плевать на всё, плевать на предрассудки и какие-то левые мысли. Он бы убил тут каждого, каждому голову лично бы оторвал за то, что его любовь спасти не смогли, что его боль не вернули, а удвоили. За то, что Чонсо погибла… Погибла. Его передёрнуло от мыслей. А вместо слёз наружу рвалась паника, удушающая, убивающая, уничтожающая и такая болезненная, что парень к горлу потянулся и на пол упал, к стене прижимаясь спиной, чтобы хотя бы немного себя с реальностью связать. Паника никогда разрешения на свой приход не спрашивала, она у Тэхёна частым гостем была, потому и не удивилась, когда застала парня лежащим на полу с рукой на горле, со страхом в глазах. Он чувствовал, словно на него многоэтажный дом упал, словно тяжесть каждой души в этом гнилом мире упала на него с такой силой, что рёбра ломались. Тэхёну жарко, так сильно жарко, что одежда мокла ещё сильнее, чем под ливнем летом, у него руки тряслись так, будто землетрясение вокруг, но никто, кроме него, этого не замечал. И это землетрясение не только внешне, оно и внутри всё стряхивало с силой гигантов, которые на грудную клетку наступали, молодого человека ближе к земле давили, всю тяжесть свою почувствовать давали. Тэхёна тошнило слишком сильно, хотелось вывернуть все внутренности наружу, лишь бы от этого чувства избавиться, только вот вместо этого парень в калачик сложился и за сердце схватился, водолазку на левой груди сминая и глаза жмуря до цветных мошек в темноте. Ему бы разреветься навзрыд, хотя бы слово вымолвить и попросить кого-нибудь о помощи, только он молчал и не видел ничего перед собой, совсем ничего. Жар ознобом сменился, время шло, а сердце всё из груди выпрыгивать собиралось, вот-вот рёбра разломает. Он чувствовал, как его паническим страхом с головой накрыло, а ещё ощущал, как кто-то за плечи схватил, усадил ближе к стене и заставил глаза открыть. Юнги его за щёки взял, на себя смотреть велел. Тэхён в своей агонии утопал, ничего вокруг, кроме шума, не слышал и еле-еле по губам считал — только это и заставляло рванные выдохи делать. Юнги ему старался донести, что нужно дыхание восстановить, а тот всё на губы старшего смотрел и изо всех сил пытался хоть что-то с собой сделать, только успокоиться не мог. У него вместе с истерикой и паникой наружу выскочили вопли нечеловеческие, звериные. Тэхён понять не мог, что дальше делать, мысли в кучу собрались и распутать их не получалось никак. А Юнги его покинул — встал и убежал куда-то, кричал что-то, требовал кого-то. Тэхён какой-то острый укол в руке почувствовал, успокаиваться постепенно начал, а глаза всё открываться не желали, и разум в сон погружался стремительно.***
Тэхён очнулся спустя двое суток. Новостей никаких не было, хотя по лицу Юнги было понятно, что врачи что-то доложили. Но Мин молчал по настоянию лечащего доктора Кима, которого с успокоительных не снимали, хотя дозу значительно уменьшили. Молодой человек из своей палаты не выходил, потому что идти больше было некуда — Чонсо явно из операционной увезли, а куда отправили, Ким не знал. Из-за Мина, который молчал, как партизан, и не выдавал ни капли информации, которая на вес золота. Тэхён чувствовал, что с каждым днём становилось всё сложнее переживать всё то, что вокруг происходило, поэтому он со своей койки не слезал и только думал-думал-думал обо всём и ни о чём сразу. Он ждал следующего дня, но не понимал, ради чего. Тэхён не верил, что завтра станет сильнее и лучше, не верил ни во что, что ему Юнги говорил: «Всё хорошо будет, мы справимся». Ему увидеть Чонсо хотелось до ужаса сильно, жить без неё не мог и не хотел совсем, эти проклятые таблетки принимать и капельницу терпеть не желал. Сейчас Тэхён не понимал, для чего ему приводить своё здоровье в порядок. Потому что тогда, тот месяц после ранения, после того, как очнулся, Ким искренне старался поскорее выписаться, все назначения врача выполнял ради того, чтобы Чонсо увидеть, а сейчас… Сейчас он даже не знал, где она находилась. А Юнги приходил дважды в день и рассказывал про то, что у клана дела в гору шли. Тэхён был рад этому, правда. Только пустота и мрак им овладели сильнее, чем что-то позитивное. Ему было радостно видеть, что Юнги становилось лучше — с каждым днём мужчина выглядел всё более здоровым, уже не хромал, и синяки под глазами всё тухли и тухли, намереваясь вообще исчезнуть с круглого лица. У него румянец появился здоровый, Мин даже вес немного набрал — значит, спал и ел хорошо. Тэхён на него смотрел с пустотой во взгляде, а Юнги с невероятным сожалением и огромной нежностью старшего брата. Он бы ему всё выложил, всё рассказал, что за те двое суток, проведённые Кимом в отключке, произошло, но нельзя — врач сказал, что лучше его от ярких эмоций пока огородить, только горе и отчуждённость такими яркими были, что Мин вот-вот этого докторишку слушать перестанет. Он едва своего лучше друга не потерял — сейчас опять потерять боялся. Юнги всё там же, на самом дне впадины, в которую Тэхён с головой нырнул, только в этот раз Мин с другой стороны, а Ким всё свою Чонсо ищет и спасти пытается. — Ты хоть ешь? — Тэхён на Юнги не смотрел и пустым взором разглядывал птицу, сидящую на отливе окна. Она всё пыталась что-то клювом расколоть и старалась так долго и тщательно, что это «что-то» упало, и сама пташка улетела в погоне за едой. На улице с каждым днём всё теплее и солнечнее становилось, ведь весна приходила и становилась всё ярче, но Ким это несильно радовало. — Совсем исхудал. — Ем. Просто не много, — практически прошептал Тэхён, наконец-то повернулся к сверкающему счастьем Юнги и слегка улыбнулся, хотя сил на это ушло невероятное количество. — Ты чего такой весёлый? — Мин тут же с лица улыбку стёр, однако светиться не прекратил и посмотрел на младшего большими от восторга глазами. — Хён, не томи, а, — пыхтел молодой человек и старательно поднялся на локтях, поправил подушку и прислонился спиной к изголовью койки. — Сам позже узнаешь. Дней через пять. — С ума сошёл, что ли? Тут радости мало, — фыркнул младший и получил от Юнги ухмылку, еле увернулся от мандарина, кинутого в него с целью задеть. Тэхён слегка трясущимися пальцами наконец-то зацепил мягкую кожуру и начал её с фрукта снимать. — Это связано с Чонсо, — серьёзно проговорил Юнги, внимательно следил за реакцией младшего, который застыл на мгновение, а потом резко посмотрел на старшего и выглядел куда живее и ярче, чем раньше. Тэхён теперь не просто серое пятно на фоне всего, что расцветало и росло, он счастливое серое пятно. — Тебе нужно набрать вес, поэтому жри всё, что дают, иначе, — Мин показал улыбнувшемуся младшему кулак и поджал губы, чтобы не растечься в широкой улыбке. — С ней всё хорошо? — он чувствовал, что в уголках глаз колючие слёзы собирались, и не понимал, что чувствовал, потому что три недели ничего совсем не чувствовал, а сейчас столько эмоций, что взорваться хотелось от переполняющих чувств. — Не скажу. — Да ты светишься, как Ёнпиль, когда ему ящик соджу притащили. Конечно, с ней всё хорошо! — поднял голову к потолку и несколько раз сморгнул, чтобы согнать с ресниц слёзы, но всё равно пришлось стирать их рукавами больничной рубашки. Юнги, севший на койку, фыркнул и отобрал у младшего мандарин, чтобы оторвать дольку и отправить в рот. — Доку ни слова. А то он у тебя нервный какой-то, постоянно орёт: то нельзя, здесь не кури, там не пей. — Разве тебе не нравится доктор Чон? — Ким полностью расслабился, снова нейтральное выражение лица принял, начиная чистить новый мандарин, но исподлобья на застывшего Юнги, развалившегося поперёк койки, поглядывал и еле-еле улыбку сдерживал, потому что старший нахмурился и на «мелкого» смотрел с наигранным непониманием, за которым смущение пряталось. — Как его там зовут-то? Хосок? Вроде, неплохой же паренёк, а? — Не говори глупостей. Он — твой лечащий врач, а я — твой лучший друг. Ты просто звено, связывающее нас, вот мы и общаемся. И вообще, этот Чон зануда ужасн… — Господин Мин, что я говорил насчёт лежания на койке больного? — в палату рыжеволосый достаточно высокий молодой человек вошёл без стука, захлопнул папку с делом больного и поправил квадратные очки на носу, немного щуря взгляд кофейных глаз и смотря на Юнги с лёгкой колкостью. Чистильщик же фыркнул достаточно громко, чтобы слегка улыбнувшийся Тэхён точно услышал, поднялся со своего места и закинул в рот ещё одну дольку мандарина.***
Чонсо не могла смотреть на себя в зеркало слишком долго — отросшие волосы не поддавались и завязывать их аккуратно было слишком тяжело, потому что после двух недель после достаточно недлительной комы тело казалось каким-то чужим. Но она справлялась, потихоньку приходила в себя и сегодня хотела навестить Тэхёна, которого, как сказал Юнги, завтра планировали выписывать. Март наступил неожиданно быстро, даже с реабилитацией и постоянными осмотрами и проверками состояния здоровья. Чонсо искренне пыталась не скатиться вниз, не опустить руки и выздороветь достаточно быстро, но после операции казалось, что её тело совсем не хотело выздоравливать. В тот день девушка потеряла слишком много крови, поэтому сейчас чувствовала слишком сильную слабость, которая с каждым днём слабела, уступало место Чонсо, которой постепенно всё же становилось лучше. Она была искренне благодарна Юнги, ведь на протяжении всего месяца он разрывался между ней, Тэхёном и работой. До гроба должна ему будет — установку себе сделала и никогда о ней не забудет. Теперь Юнги отплатить будет её целью жизни, потому что, если бы не он, то Ким, наверное, сломался бы уже, ведь присутствие его всё равно поддерживало и заставляло дальше идти, как и саму Чонсо. Приведя себя в порядок настолько, насколько позволяли больничные условия, девушка попросила медсестру проводить её до лифта, а дальше пообещала пройти самостоятельно. Она шла правда максимально аккуратно, держалась за капельницу так, словно это спасательный шест, не останавливалась и еле передвигала ногами в удобных тапочках, купленных Юнги в подарок. Девушка не торопилась и улыбалась слабо тем, кто порывался ей помочь дойти, но отказывалась и, придерживая живот, словно боялась, что шов, наложенный врачом, порвётся, шла вперёд. Она внимательно смотрела номера палат, и, наконец-то увидев ту самую, застыла в неверии, что добралась. Чонсо скучала до безумия, Тэхёна видеть желала, но покрутить ручку и войти уже внутрь почему-то боялась. И, когда поняла, что тянуть больше нельзя, аккуратно открыла дверь и вошла внутрь под внимательными взорами троих мужчин, один из которых от неверия чуть обратно на койку не упал, но нашёл в себе силы, чтобы к девушке подбежать, обнять со всей нежностью и аккуратностью, что в теле была, носом в макушку Чонсо уткнулся и всей грудью любимый аромат желанного тела вдохнул. Тэхён реветь не станет, при всех не расплачется, но так хотелось бы всю любовь, что месяц в груди тосковала, в мир вылить слезами, потому что никакие слова его тоску не опишут, никакие действия то, как скучал, не покажут. Тэхён всё сильнее слабую Чонсо к себе прижимал, всё на ухо шептал, как скучал ужасно, как боялся потерять, как ждал этого дня, как хотел поскорее рядом оказаться, а сама Им от шока и слова вымолвить не могла, лишь его больничную рубашку слезами мочила и на спине в кулаках сжимала, сильнее и сильнее в тело любимого вжималась, чтобы одним целым с ним стать. Чонсо, когда её аккуратно Тэхён от себя за плечи отодвинул, ладони тут же на его лицо переложила, любимые черты внешности изучала и всё понять не могла, что в Киме изменилось. Она скучала безумно, до хруста рёбер и треска сердца, поэтому и сказать ничего не могла, только в излюбленные глаза смотрела и поверить не могла, что наконец-то в плену любимых рук оказалась. Чонсо всё по его губам обкусанным взглядом водила, головой покачивала от неверия в то, что правда его видела, что смогла добраться, к нему вернуться, несмотря на все сложности. — Ты меня так напугала, миледи, я с ума чуть не сошёл, — и по щеке её погладил, улыбнулся через слёзы и поцеловал аккуратно в лоб, несколько секунд с закрытыми глазами её всхлипы слушая. — Никогда тебя больше не отпущу, слышишь? И ты меня не отпускай. — Я боялась… Боялась тебя оставить, — еле слышно ему в плечо пробубнила, пыталась слёзы остановить наконец-то и заплаканными глазами старалась на улыбающегося Юнги, возле которого лечащий врач Тэхёна стоял, не смотреть. — Ты меня никогда не оставишь. Потому что я люблю тебя. И в этой, и в следующей.
