Пока не твое дело

– Мне очень жаль, – сказал он. Эдвин не сомневался: так и есть. Он говорил это каждый раз и каждый раз не врал. Это, пожалуй, было удивительно. Дети обладали восхитительной способностью вкладывать в эти два слова огромную веру и поразительное раскаяние. Как многие детские заклинания, вроде простенького "спит у печки рыжий кот, меня лихо не найдёт", которое бормотали малолетние дураки, играя в прятки на опушках чёрных лесов, эти два слова – мне жаль – наделялись в умах детей невиданной, магической силой. Но не у Хорхе. Каждый раз, вернувшись пред очи учителя не в то время и не из того места, он говорил, что ему жаль, и не ждал ни прощения, ни пощады. Только понимания. Так было, когда ему было десять, и так было теперь, когда он вытянулся, став на три года старше. Сегодня он выглядел вполне целым, но Эдвин не забыл, каким обманчивым бывает с этим мальчиком первое впечатление, поэтому шагнул вперёд и грубовато повертел его на месте, ощупывая руки, ноги, шею, макушку. Когда руки коснулись шеи, Хорхе аккуратно отступил, прикрывая ладонью воротник куртки, и Эдвин потребовал: – Покажи. – Он совсем маленький. – Покажи, – упало резче, и Хорхе, опустив взгляд, извлёк из-под воротника тушку размером с новорождённого крольчонка. Шкурка была белая и мокрая, розовый нос подрагивал. Существо обхватило ладонь мальчишки маленькими тонкими лапками в белых ворсинках и тихо застрекотало. У Эдвина волосы на загривке стали дыбом, и мальчишка тут же отступил, пряча руку под куртку. Эдвин мог бы спросить, какого лиха тебя, Хорхе, туда опять понесло. Мог бы спросить: ты разве не помнишь, о чем мы договорились? Мог бы сказать: ты мог погибнуть. Ты уже столько раз мог погибнуть, что я начинаю думать, у смерти к тебе какая-то личная и крайне глубокая неприязнь. Может, она боится, ты и ей в дом натащишь всякой дряни, которая будет копошиться в саду, полном костей, переливающихся под холодной мёртвой луной. Эдвину повезло. Он был старым охотником и не раз удостаивался королевских наград. Он учил нынешнего короля, когда тот был ещё строптивым мальчишкой и не боялся ни проклятых лесов, ни живущих там тварей, и каждую охоту его приходилось то и дело осаживать, как молодого дурного коня. Эдвину повезло: теперь, когда в его саду обитали смертоносные твари, он вполне мог сказать, что он, лучший охотник королевства, может себе это позволить. – Это, – тихо сказал Эдвин, кивая на скрытую в складах куртки тварь, – Белая смерть. – Нет, – тихо сказал Хорхе. – Это дитя Белой смерти. Я нашёл его возле трупа его матери. Она попала в капкан и умирала очень, очень долго. Губы его дрогнули, изогнулись. Эдвин сдвинул брови. – Я знаю, – вскинулся мальчишка раньше, чем Эдвин открыл рот, – знаю, зачем эти капканы, Эдвин, не надо, но это все равно просто ужасно, это такая дикая, долгая, жестокая смерть! – Повтори, – жёстко велел Эдвин и отвернулся к окну. Там, снаружи, проплывала мимо тихая безлунная ночь. Новолуние. Полная мгла. Ночь, когда к окраинам лесов не полезет даже идиот. Почему-то в такие ночи Хорхе скручивало сильнее обычного. Будучи ещё совсем мальчишкой, он сидел во дворе и плакал, закрывая уши, позже – становился раздражительным, иногда, наоборот, молчал сутки напролёт. После – начал сбегать. Однажды, после очередного побега, Эдвин запер его, и наутро Хорхе, вцепившись ему в руку, чётко и спокойно сказал: "Не делай этого, пожалуйста. Что угодно, но не так. Я тебя умоляю. Лучше бей до беспамятства, это лучше, чем слышать их и не мочь ничего, совсем ничего поделать". – Белая смерть, – сказал Хорхе отстранённо, – является результатом проклятия, легшего на белых лисиц. Их лай видоизменился и стал тише и чаще, как стрекот насекомых. Их сальные железы, когда они злятся или испуганы, выделяют крайне ядовитый для человека секрет. Человеку нельзя подходить близко, потому что запах, который имеют естественные выделения этих существ, не различим для нюха человека, но неминуемо на человека воздействует, превращая в дезориентированного и одурманенного. Всех, – добавил он вдруг ещё тише, – кроме меня. Эдвин медленно обернулся. Хорхе смотрел в пол, сжав губы в тонкую нить, и уже наверняка жалел о том, что сказал. – Подойди, – велел Эдвин. Он никогда не был вспыльчивым человеком. Более того, если бы он был вспыльчивым, он бы не пережил даже первые несколько охот. Белые лисички были опасны, но в лесу хватало веселья и помимо них. Например, "Чёрный гнев" – проклятые вороны, от голосов которых люди хватались за ножи. Эдвин столкнулся с ними в свои семнадцать и шум крови в ушах запомнил на всю жизнь. Их с товарищами было семеро, и трое вернулись в страшных ранах, которые нанесли друг другу. Эдвин был очень хладнокровным человеком, и ни один ещё человек не довёл его до того порога, за которым хочется кричать или рвать на себе волосы, и этому мальчишке не светило стать первым, но Эдвин твёрдо знал, что шаг за черту никогда, ни для кого не должен проходить бесследно. У Хорхе эта черта именовалась "самоуверенность, о которой мы говорили тысячу раз". Хорхе подошёл не сразу. Сначала он аккуратно, стараясь не делать резких движений, чтобы не разбудить детёныша, стащил с себя куртку и бережно сложил в кресло из чёрного дерева, дремлющее у потухшего давно огня. Белый детёныш зевнул и свернулся клубком, спрятав нос в рукаве. Тогда Хорхе приблизился и, помедлив, вдруг поднял глаза. Светлые до пугающего, цвета луны. Глаза Проклятого. Раньше их назвали Говорящими на языке смерти, но позапрошлому королю интриги Говорящих не пришлись по душе, и он истребил почти всех. Оставшиеся в ответ прокляли леса, и смертью там пропиталась каждая травинка. – Эдвин, – прошептал Хорхе, – я считаю, я готов. Ты разве не видишь? Я давно не путаюсь в лесах, проклятые звери не ранят меня, я умею успокоить каждого, я знаю, как коснуться плохой земли и не пострадать, я умею вынимать проклятия из птиц. Я не говорил тебе, что умею, чтобы ты не огорчался, но поверь. Ты так давно опекаешь меня, и я люблю тебя, как второго отца, но рано или поздно... Рано или поздно, закончил мысленно Эдвин, его придётся отпустить. Это, конечно, так. В свой час дети уходят из дома, в свой час надевают корону принцы, в свой час выходит охотник на лесную тропу в одиночку, и это неизбежный час. Только он ещё не настал. – Ты помнишь, что я сказал, – твёрдо произнёс Эдвин, и глаза мальчишки сощурились и опустились. – Я сказал тебе, Хорхе, в тот день, когда ты выбирал: оставайся или уходи, но если остаёшься, учишься до семнадцатого солнца. – Но тогда ты не знал... – Что ты слышишь смерть и её порождения? Я знал это, едва увидел твои глаза. Или, может, ты хочешь спросить: как ты, Эдвин, можешь учить меня, когда сам ни бельмеса не смыслишь в том, как звучит смерть? Может, ты поумнел настолько, что все другие враз для тебя поглупели? Мальчишка отступил и поморщился, как от пощечины. – Не надо. Не говори так. Ты сам знаешь, я никому так не верю, как тебе. – И все же ты ушёл сегодня, не вспомнив, что я просил тебя пообещать, а ты обещал: ты не пойдёшь один, даже если зов станет нестерпим. – Ушёл, – призрачно отозвался Хорхе и больше не проронил ни слова. Эдвин знал: там было что-то ещё. Ещё какая-то причина, не только зов, но мальчишка о ней собирался молчать. Пусть молчит. Черта была переступлена, остальное не имело значения. – Унеси... Детеныша, – приказал Эдвин. – И возвращайся. Мальчишка метнул на него взгляд, быстрый и острый, словно проткнул на пробу иглой, проверяя, что там, внутри. Эдвин перевёл взгляд в окно, чтобы не упрощать задачу. Спины коснулся тихий вздох, затем почти бесшумно открылась и закрылась дверь. Вернулся Хорхе быстро. Только и успел, что оставить где-то, наверняка прямо на кровати, существо, и плеснуть себе водой в лицо. Прикрыл дверь и замер, опустив взгляд. Длинный, несуразный, умный мальчишка, рождённый для того, что ему пока не позволено. – Встань к столу, – сказал Эдвин. Пояс он носил старый, охотничий, из мягкой тяжёлой кожи, и этим же поясом мальчишке перепадало в прошлые разы – по пальцам одной руки пересчитать можно, сколько раз, да и с учётом этого остался бы один не загнутый. Хорхе молча занял предложенное место, упёрся ладонями в стол, прикрыл глаза. Он никогда не боялся наказаний и никогда не лепетал всяких глупостей вроде "не надо, пожалуйста", словно всегда был уверен, что это заслуженно и что Эдвин не отмерит ему больше положенного. Эдвин и не отмерял. От первого удара мальчишка только выдохнул негромко, от второго – коротко зажмурился и вцепился в стол побелевшими пальцами. Затягивать с этим делом Эдвин не любил и положенные удары клал сильно, ровно, быстро и без изощрений. До крови он мальчишку не забьёт, а в остальном – пусть сжимает зубы и терпит, потому что ни разу ещё это не было за пустяк или от лишнего гнева. Скрипнула под пальцами поверхность стола. Вырвался у мальчишки первый тихий всхлип – сорвался вместе с выдохом, не иначе. Так рано плакать он не начинал никогда. После пятнадцатого Эдвин переложил пояс в другую руку, дав Хорхе мгновение, чтобы размять напряженную спину. Прежде чем наклониться обратно, он вдруг спросил, не поворачивая головы: – Ты же знаешь, что я не сказал тебе не потому, что не доверяю? Ещё бы ты не доверял мне после того, как устроил в моем саду смертоопасный заповедник. После того, как я ходил с тобой в такие глубины леса, куда детям лучше не соваться, лишь бы ты не сидел дома, зажимая уши, когда зов приходил к тебе. – Просто, – сказал Хорхе, и Эдвин опустил поднятую для удара руку, слушая, – просто тебе там опаснее иногда, чем мне, Эдвин. Я боюсь за тебя не меньше, чем ты за меня. – Это пока не твоё дело – за меня бояться, – помедлив, сказал Эдвин, чувствуя, как потяжелела рука с зажатым поясом. – Ты неправ, – мягко, но твёрдо возразил Хорхе и опустил голову, ожидая следующего удара. Эдвину захотелось развернуть его к себе лицом и хорошенько встряхнуть, но вместо этого он тяжело сглотнул, повторил: – До семнадцатого солнца, – и нанёс ещё десяток ударов сильнее прежних, не желая ни одного из них.