Innuendo

Сквозь незакрытое окно пробивались утренние ледяные потоки ветра и ни черта не греющие яркие лучи солнца. Холодное миниатюрное тело под боком потряхивало, от чего Дазай был вынужден разлепить веки и попытаться найти, чем укрыться. К счастью, мятый плед, забытый взволнованными подростками, смирно валялся на краю кровати. Осаму рукой, которая по-сию пору покоилась на чужом боку попытался дотянуться до него, особо не шевелясь, дабы не разбудить товарища рядом с собой. Ухватившись средним и указательным пальцами за край ткани, он потянул плед на себя. М-да, не слишком удобно работать одной конечностью. Кое-как он натянул покрывало на Чуины ноги и плечи. Только проснувшийся, и уже уставший, юноша глянул на электронные часы на тумбе рядом с кроватью. Красные числа на циферблате показывали 7:06. Глаза слепили утренние лучи, но встать и зашторить чёртово окно, не разбудив Чую, явно невозможно, так что Дазаю остаётся лишь жмуриться и мечтать о суперспособности выключать небесное светило по щелчку пальцев, как лампу. Веки слипались, спать хотелось, но его организм, видимо, думал иначе, что всячески показывал. Особо ярко это выражается сухостью горла, в сопровождении дикой жажды. Но, опять же, Накахара не выспится, если не дать ему поспать ещё хотя немного. Следующие несколько часов он лежал неподвижно и страдал от отёкших конечностей. Стоит ли говорить, как облегчённо он вздохнул, когда Чуя в кольце его рук заворочался и открыл глаза? — Доброе утро… — прохрипел Накахара, потягиваясь и хрустя всеми костями сразу. — Утречко, солнце, — юноша лениво тряс онемевшими руками, следя из-под чёлки за собеседником. Тот лишь недовольно закатил глаза на смущающее прозвище, чем вызвал у шатена самодовольную ухмылку, ака, вот, смотри, какой я молодец, уже приучил тебя к твоей кличке! Настроение шатена заметно упало, как только он вспомнил события этой ночи: беззаботная улыбка сползла с его лица, между бровей залегла едва-заметная складка, что не скрылось от внимания Накахары. — Осаму? — несмело начал рыжий. — Ты чего? — Часто тебе сняться кошмары? — макарбически спросил он. — Эм, ну… Я не уверен, важно-ли это… — Для меня — да, — перебил его Осаму. Чуя вздрогнул, отвёл взгляд от собеседника на свои руки, нервно перебирающие пальцы, обречённо вздохнул, думая с чего начать, и тихо начал: — Эти сны… они снятся мне периодически, на протяжении где-то двух лет. Со смерти родителей. — было очевидно, что тема болезненна для юноши — по сведённым к переносице бровям, тону и напряжённой позе, — В них я сижу в полной темноте, хоть глаз выколи, и не могу пошевелиться. Сначала я слышу неразборчивый шёпот. — голос чуть дрогнул, но Осаму слишком внимателен, что бы не заметить, — Со временем он говорит всё громче и громче. И так звук растёт и растёт, пока не начнёт визжать прямо в ухо. — тонкие губы сложились в плотную линию и растянулись в нервной улыбке. Уголки губ потряхивало. — А что говорит этот голос? — Он всё твердит и твердит о том, как я ничтожен и жалок. Что я отравляю жизни окружающих, что мешаю их счастью. — он замолчал, задумавшись, — И я всё продолжаю соглашаться с этим мерзким голосом. Как же он отвратителен. — сонное лицо перекосило от то-ли гнева, то-ли страха. Чуя поднял взгляд глаз, полный отчаяния, на собеседника. У того что-то невыносимо заныло в груди, словно сердце сжимают тисками, не давая нормально функционировать. — Чуя… — слова цеплялись за гланды, упрямо отказываясь слетать с языка, который словно приклеился к нёбу, отказываясь издавать хоть звук. Осаму тупо хлопал глазами и то открывал, то закрывал рот в замешательстве, словно рыба на суше. Повисла гробовая тишина. В голове Дазая происходили дикие мыслительные процессы, накрывала лёгкая паника. Что он должен сказать? Наверное, что-то, что утешит его. Что-ж, в речах Дазай не был хорош, но кто не рискует, тот не пьёт шампанское, верно? — Чу, — выдохнул шатен и попытался привести сбившееся дыхание в норму, — Прости, что лезу в душу, но на каких это основаниях ты соглашаешься с ним? За те сутки с хвостиком ты стал мне ближе отца и матери. Я уверен, что ты и мухи не обидишь, не то, что человеку жизнь портить. Ты слишком мягок для подобного! Так что не смей даже думать о своей вине в чьей-то незадавшейся судьбе! — длинные пальцы накрыли собой хрупкую ладонь на чужих коленях, передавая разряд тепла и бабочек. Чуя не нашёл, что ответить. Мозгом он и сам это понимал, но чёртово чувство вины обгладывало до костей ни за что, формируя в груди тугой узел сожаления. Дазаевские длинные руки резко потянули Накахару за его руки на себя, Чуя завалился на шатена, а тот из сидячего положения откинулся на спину. Конечности Осаму обхватили его торс, и носом он зарылся в мягкие волосы. Сам Чуя уткнулся лбом в чужое плечо, и больно стукнулся носом о кость острой ключицы. Он, отпихивая от своей макушки чужой обнаглевший ебальник, поднял голову и обрушил на лежащего под ним друга самый грозный взгляд из своего арсенала. Правда, зардевшееся лицо совсем не поспособствовало подтверждению немой угрозы, а только рассмешило Осаму. У него такой бархатный, заразительный, мягкий смех. Спустя с десяток секунд смех утих, а рта коснулось что-то сухое и холодное. Губы.      Губы Дазая.      На его губах. Приятно. Дазаевский язык осторожно, на пробу, коснулся Чуиных губ, и, не встретив сопротивления, заскользил уверенней. Накахара приоткрыл рот и, пытаясь неумело отвечать на поцелуй, коснулся чужого языка кончиком своего. Чуя провёл параллель схожести меж их поцелуем и вальсом, потерявшим семьдесят процентов своей хореографии. Руки Дазая, сместившись с талии, во всю пересчитывали рёбра и блуждали по бокам. Дыхание сбилось. Чуя, освободившись из мёртвой хватки конечностей Осаму, зарылся одной рукой во вьющиеся каштановые волосы, второй коснулся лица напротив и огладил щеку большим пальцем в одобряющем жесте. В животе стремительно завязывался узел, спускаясь вниз. Язык Осаму, не стесняясь, хозяйничал во рту, пересчитывая зубы, облизывая дёсна. Длинные пальцы задвинули прядь рыжих волос за ухо, заставляя сердце их обладателя заколотиться в бешеном ритме. Воздух в лёгких заканчивался у обоих, Чуя оторвался первым, и, решив перехватить инициативу, спустился влажными поцелуями на шею. Ведомый неосознанными чувствами, он всосал кожу под подбородком, и выпустил с громким чмоком, оставляя на видном месте красный след темнеть. Из уст Дазая вырвался тихий стон. Щёки и шея, зардевшись, покрылись идиотскими красными пятнами, ладонь, сжатая в кулак, прижалась к раскрасневшимся от поцелуев губам, карие глаза разширились. У Чуи дёрнулись вверх уголки губ, но тут же опустились обратно, и сам он, как ошпаренный, вскочил на пол. — П-прости, прости! Меня куда-то не туда занесло, и, в общем, эм... я пойду в душ! – и Накахары след простыл, оставляя шокированного Дазая лежать на чужой кровати и осознавать произошедшее. Он опускает глаза, натыкаясь взглядом на бугорок в районе паха, краснея ещё больше. Юноша сел, согнул ноги в коленях и с тихим стоном отчаяния уткнулся в них взмокшим лбом, накрывая руками голову.