Innuendo

Дверь с грохотом распахивается, и в комнату буквально влетает разьярённая Озаки. Она, как фурия, кричит и ругается, на то, что мальчики до сих пор не в школе. Длинные рыжие волосы струились по плечам и были чуть расстрёпаны, будто специально. Карие глаза, сверкающие яростью, ничуть не выдавали того, что девушка проснулась буквально пять минут назад, под глазами не было ни намёка на синяки от недосыпа, и в целом, Коё выглядела красиво и элегантно. Дазай бы восхитился её внешним видом с самого утра, если бы не Чуя, который сейчас занимал все его мысли. Поэтому смог только пялить в сторону, где он и его сестра что-то бурно обсуждали, или даже спорили, только создавая иллюзию присутствия. На деле же, он витал в своих мыслях до тех пор, пока Чуя не похлопал его по плечу, привлекая внимание, и не сказал, что им стоит уйти на время, пока Коё не уйдёт на работу. Ну, что-ж, они ничего, кроме одного учебного дня, не теряют, так как всё-равно собирались наведаться к Дазаю. Он, кстати, ни в душ не сходил, ни бинты не поменял, а те уже не были так снежно белы, из-за чего шатена съедал мерзкий зуд, тревога за запах от его тела и в целом за внешний вид, ещё и изо рта, наверняка, воняет. Так что, пока юноши шли к дому Осаму, он старался держаться как можно дальше от Чуи. Подходя к калитке, брови у рыжеволосого забавно дёрнулись вверх. Он-то думал, что Осаму в квартире живёт. Сразу как парни попали за входную дверь, шатен, едва раззувшись, прямо в верхней одежде удрал из тесной прихожей в одну из комнат, по-пути поясняя, что «пошёл в ванную, а Чуя, тем временем, может осмотреть дом». Накахара хихикнул себе под нос и, беззвучно ступая по ламинату, прошёл в глубь дазаевской норы. За одной из дверей стояла незастеленная, укрытая мятыми простынями двухспальная кровать, в середине расположился стол, уставленный жестяными банками из-под пива и разными солёными закусками в виде рыбы, орешков, сухарей и других снеков. Одна дверца шкафа была неряшливо приоткрыта. Достаточно сильно, что бы увидеть, какой там творится бардак: ни одной нормально сложенной вещи, помимо одежды там валяются те же закуски, пачки сигарет, снова банки из-под пива… Чуя развернулся на пятках и спешно удалился из комнаты, сделав вывод, что это спальня родителей Осаму. Брезгуя даже прикасаться к ручке двери, он ускакал в другую комнату, уповая на меньший бардак, чем увидел только что. И это абсолютно точно была комната Дазая. Коричневые обои с чуть более светлыми узорами, такого-же цвета ворсистый ковёр и стол с выдвижными ящиками. Было чисто. Чисто и строго, будто помещение ещё не обжито. Атмосфера тут угнетающая, мёртвая, опечаленная, в некотором смысле даже обречённая, и находиться здесь совсем не хотелось, поэтому, ещё раз пробежавшись глазами по периметру комнаты, Накахара вышел. Осталось осмотреть только кухню. И это, кажется, было самым ухоженным местом во всём доме. Всё блестело и сверкало, обои нигде не ободраны, четыре стула, окружившие прямоугольный стол, и он сам не сломаны, раковина чистая, посуда вымыта до последней чашечки. Видимо, когда родители приводят своих друзей-не-алкашей, если есть такие, в гости, они сидят именно тут. На, опять же, чистейший холодильник был приклеен небольшой бледно-зелёный стикер-напоминалка с посланием для Дазая. И Чуя был воспитан достаточно хорошо, что бы понимать, что читать то, что к нему никак не относится и предназначено не для его глаз, он не имеет никакого права. Он отвернулся и уставился в окно, паралельно замечая, что подоконник уставлен цветами и кактусами. Всё же, не сумев совладать с любопытством, которого у Чуи было хоть на улице как брошюрки раздавай, юноша повернулся и пробежался глазами по тексту. «Осаму, мелкий паршивец, я знаю, что ты вернулся домой, несмотря на то, что я выгнала тебя к чертям. Я жалею, что не сделала в своё время аборт, что послушала твоего отца. Лучше бы я тебя не рожала! Ты портишь мне и своему обожаемому папочке жизнь! Лучше бы ты умер.» Чуя отшатнулся от холодильника. Он бы перечёл строчки ещё пару раз, дабы убедиться, что ему не привиделось, если бы не пелена, застелившая глаза. И, как на зло, из ванной выходит Дазай, уже обмотанный новым слоем бинтов, полностью облачённый, с умиротворённой миной. Карие глаза расширились при виде растерянного Чуи, замершего посреди кухни, со слезящимися глазами. — Чуя? — моментально подлетев к другу, Осаму потряс его за плечо, выводя из транса. Когда Чуя перевёл на него почти стеклянный взгляд и шмыгнул носом, Дазай, всё ещё удерживающий свою ладонь на чуиной руке, аккуратно потянул его в комнату, дабы в последствии расспросить, что его так поразило. Накахара очнулся только тогда, когда его усадили на кровать и обняли со спины, зарывшись носом в волосы. Рыжеволосый оборачивается через плечо, угрожающе хмуря брови. Всё же, в их отношениях что-то да изменится. Дазай убирает руки от чужой талии и приползает к Чуе уже сбоку, обречённо вздыхая и кладя голову на чужое плечо. Они просидели так ещё пару минут, пока Чуя, наконец, то сжимая вспотевшие ладони в кулаки, то разжимая их, не решился начать разговор. — Осаму... Там... на холодильнике... тебе записка от мамы... Я её прочитал, прости... И там... у меня в голове не укладывается... как с такой ужасной матерью ты вырос таким... хорошим? – Чуя великим оратором явно не был, но мысли свои как-то да выразил, похвально. Осаму на это лишь хихикнул и обнял товарища за плечи. Чего смешного он нашёл в такой трогательной речи, никому кроме него самого не известно, может, прячет смущение за весельем? Чуя повернулся на девяносто градусов и обвил чужую грудь, сцепив руки в замок где-то в зоне лопаток. Дазай заботливо гладил его по голове, перебирая огненные пряди, шептал что-то неразборчиво. Время для обоих остановилось, были только Дазай и Чуя, всё остальное расстворилось в небытие на те короткие минуты. — У тебя сердце бьётся, – прошептал Чуя, выводя на чужой спине абстрактные узоры. — У тебя тоже, – Накахара не видел, но слышал – Дазай улыбается. Чуя хихикнул. Осаму, вторя ему, прыснул в чужое плечо и тихо засмеялся.