Innuendo

Чайник тихо засвистел, осведомляя о нагревшейся воде. Дазай подходит к газовой плите, берёт его за ненагревающуюся ручку и разливает кипяток в две большие кружки, внимательно слушая ругательства Чуи о той записке, которую Осаму смял и кинул в мусорное ведро, как только зашёл на кухню. На удивление, его охватила злость и обида на мать. Но не за себя, за Чую. Дазай уже давно стал к ней равнодушен. Но вот Чую это зацепило и расстроило до слёз. Хотя шатена и крайне сложно назвать человеком чутким, он искренне переживал за друга или уже немного больше? и сожалел о тех зверски проигнорированных статьях об утешении людей. За неимением подходящих знаний и навыков, он мог лишь быть рядом. Он чувствовует себя слабым, беспомощным, жалким, неспособным, но это не давит в полной мере, как минимум половину вытесняет стремление помочь, сделать легче. Горстки листьев ароматного зелёного чая посыпались в чашки. Чуя замолчал, понуро взглянул на водную гладь, потом на Дазая и обратно. — Сахар? – учтиво спрашивает Дазай, перебивая звенящую тишину. — Две ложки. Осаму достал сахарницу и высыпал в одну из чашек, как и просили, две ложки. — А это ведь я должен рыдать о таком горе, – Осаму сделал попытку преободряюще улыбнуться, но вышло как-то криво и совсем не утешительно. — Действительно, что-то я разнылся, – рыжеволосый выпрямился, похлопал себя по бледным щекам, возвращая им свою румяность, пригладил волосы и сверкнул глазами. От столь бодрого вида проснулся бы и неспавший сутки, а Дазай, который сегодня поспал, как минимум, несколько часов, и подавно. У него так же заблестели глаза и на лицо поползла злорадная улыбка. Был бы тут кто-то посторонний, у него побежали бы стаи мурашек по телу от такого вида. Напридумывать можно всякого: и безумного учёного, наконец закончившего работу над тварью, готовой и способной уничтожить всё население планеты, уже чувствующего сладкий вкус геноцида на кончике языка; и серийного маньяка, убившего столько людей, что страшно представить, планируюший покушение на старушку, нагрубившую ему в очереди в магазине, живущую на соседней улице, паралельно насмехающийся над полицескими, которые уже голову сломали, но преступника так и не раскрыли. Но, не теряя реальность, Дазай - подросток, планируюший щекотать друга до тех пор, пока тот не будет способен лишь истерически смеяться и делать жалкие попытки отбиваться. И свой зловещий план он превращает в реальность. Но судьба внесла свои правки и план потерпел крушение: Чуя, свалившись со стула на пол, больно ударился копчиком, как только Осаму коснулся чужих рёбер. И вот вам, картина маслом: шипящий и проклинающий всё и вся Накахара, и Дазай, неловко носящийся вокруг него, рассыпающийся в извинениях. В итоге, Чуя заржал после неудачной попытки встать, а за ним и Дазай. Внезапная вспышка смеха утихла, комнату заполнила тишина, но она не была неловкой, не удручала. Когда Дазай предложил показать "своё тайное местечко", Чуя широко улыбнулся во все тридцать два, вскочил на ноги, забыв о своей травме, и побежал в коридор. Дазай снисходительно закатил глаза с улыбкой, и последовал за ним. После слёз у Чуи выроботалось черезмерное количество серотонина, эндорфина и остальных гормонов счастья, иначе Дазай объяснить то ненормальное количество энергии и позитива в этом миниатюрном теле не мог. Он носился из стороны в сторону, как в жопу ужаленный, говорил быстро, нечётко, перескакивая с темы на тему, часто требуя с Осаму ответа или его мнения. — А когда мы придём? – как маленький, ей богу. — Минут пять. Дальше Чуя молча подпрыгивал в нетерпении, прищуривая глаза от улыбки. Они миновали множество рядов высокоэтажных зданий, выкрашенных в белую краску, уже обшелушившуюся в некоторых местах. Чем ближе юноши подходили к тому месту, тем сильнее у Дазая щемило сердце. Слишком много воспоминаний, слишком много эмоций и одновременно пустоты, слишком много Дазая увидело это место. О чём он только думал, ведя человека, с которым знаком три дня туда? О распираюшем грудь спокойствии, лёгкости при общении с Чуей, о несвойственной ему искренней заботе?

Да, именно об этом.

— Мы на месте, – выдохнул Дазай, образовывая пар от разницы температур воздуха и своего дыхания. Они остановились возле самого старого, обшарпанного, кажется, даже заброшенного подъезда девятиэтажки. Краски на доме почти не осталось, будто стоит тут без ремонта с момента постройки. Зато домофон установлен, превосходно. Дазай подступил ближе и набрал код дрожащими от холода, видимо, пальцами, Чуя так и не понял. — Да? – после пары гудков устройство пискнуло и из динамика послышался срипучий старческий голос. — Здравствуйте, Сибата-сан, это Дазай. Мне нужны ключи от крыши, Вы бы не могли одолжить? — Ох, Осаму-чан, долго же ты меня не навещал! – в голосе, даже искажённом звучанием динамика, сквозило тепло и нежность. Это вряд-ли его бабушка, он бы съехал к ней от родителей, как только переехал, будь оно так. И что значит "долго не навещал"? Видимо, у них свои счета, Чуя не стал интересоваться вслух, – может, зашёл бы на чай? Я как раз пирог испекла! — Прошу прощения, Сибата-сан, я бы с радостью, но я сейчас не один. Хочу показать крышу другу. — Ох, вот как. Я рада, что у тебя появился друг! Ладно, тогда в следующий раз, милый. Заходи, бери ключ, – Дазай потянул ручку, и отошёл в сторону, галлантно пропуская Чую вперёд. От затхлого воздуха в помещени выворачивало наизнанку, стены с облезлой зелёной краской, разрисованы половыми органами, разного рода словами и остальными непристойностями. Дверь восемнадцатой квартиры, как гласила надпись на табличке, была приоткрыта, сквозь щель пробивался жёлтый свет лампы. — Ты чего такой напряжённый, солнце? Расслабься, не на эшафот тебя веду, – Дазай обернулся на напряжённого друга, улыбнулся, взьярошил огненные волосы и потянул его в квартиру. Прямо у порога их встретила жуткого вида старушка лет семидесяти в тонкой белой мешковатой ночнушке. Болезненно худое лицо обрамляли редкие седые волосы. Пахло в квартире не лучше, чем в подъезде, да и внешний вид Сибата-сан, как назвал её Дазай, сильно отталкивал, если не пугал. Но большие, усталые глаза и искрились теплом при взгляде на Осаму, что можно было подумать, что они действительно бабушка и внук. Хотя, кто знает, может, так оно и есть. — Осаму-чан, не видела тебя всего четыре дня, а ты уже так вырос! – женщина обхватила щёки Дазая костлявыми пальцами и потрепала их, – а кто это у нас? Ты друг Осаму-чана? — Да, меня зовут Чуя. — Сибата Сумико, – она статно выпрямилась и медленно кивнула, будто на собеседовании, – приятно познакомиться, Чуя-чан. — Взаимно, Сибата-сан. — Вот и познакомились, чудно, – хлопнул Дазай, будто подытоживая, – а теперь ключи. — Точно-точно, – и убежала куда-то вглубь квартиры.

***

Лифт, благо, работающий отменно и без сбоев доставил их на девятый этаж без казусов. Подойдя к решётке, Дазай, теребивший до этого связку ключей в кармане чёрного плаща, вставил один из них в замочную скважину и прокрутил вправо, в прострации не слыша щелчка. Он уловил краем уха, что его окликнул Чуя, но никак не отреагировал, не в силах совладать с собой и снова нацепить маску, обернуться, выслушать возлюбленного друга, дать ответ и потрепать рыжие волосы. На автопилоте Осаму переставлял негнущиеся, ватные ноги, а перед глазами картинка: Десятилетний ребёнок; Шестнадцатилетний подросток; Хорошие знакомые, товарищи, друзья; Крыша; — Прощай, Осаму, – такой родной голос и нежная улыбка; Поцелуй в лоб; Прыжок; — Одасаку! – крик, боль в горле; Другой город; — Осаму! Ответишь? – возмущённый голос и стальная хватка на плече вывела из транса уже на крыше. — Прости, солнце. Задумался, – пересохшими губами сипло прошептал Дазай, смотря куда-то сквозь собеседника, – повтори. — Я спросил, что с тобой? — Нормально... всё. За мной, – в глазах плеснула осознанность. Если прислушаться, помимо завывающего холодного ветра, пронизывающего до костей, можно было услышать, как крутятся шестерёнки в голове у Дазая. Он твёрдо решил, что расскажет ему правду.

Он... что?