Innuendo

Ледяной ветер пробирал до костей, заставляя дрожать, как осиновый лист, оседающий на промозглую землю в холодную осень. Дазай сидел на поверхности крыши на коленях, опираясь на согнутые руки, упёртые локтями в бёдра, и слепо пялился вперёд – на практически опустевший город: все дети в школе, взрослые на работе, а пожилые люди дома, кутаются в тёплый плед и потягивают дымящийся кофе, как и Сибата-сан, наверное; на мигающие вывески магазинов, кафе и ресторанов; цветущие растения, окрашивающие воздух яркими ароматами. А Чуя смотрит на Дазая. Он излучает хмурую, тяжкую ауру и молчит. Почему он вёл и ведёт себя так странно? Что его гложет? Зачем привёл его сюда: посидеть, помолчать и уйти? Слишком много вопросов крутится в голове, и не срывается с языка. Может, оно и к лучшему, может, Дазаю нужно молча подумать, а может, такая же беззвучная поддержка. Поэтому юноша, тихо ступая, подходит к другу, и присаживается, касаясь своим плечом чужого. Поворачивает на него голову и засматривается на красивый профиль: карие глаза устремившие задумчивый взгляд вперёд, аккуратный, практически незаметно вздёрнутый нос, чётко очерченные обкусанные бледно-розовые поджатые губы, острый подбородок, чистая, аристократически-бледная кожа, обрамляющие лицо тёмные пряди развивающихся на ветру волос, такая же бледная, тонкая шея – создаётся ощущение, что она сломается от малейшего неосторожного прикосновения, как сухая ветвь, а чуть выше кадыка, там, куда не достают бинты, – кстати, нужно будет спросить, почему он вечно обмотан в них, – красовалось небольшое красное пятно, оставленное Чуей этим же утром. Чуя зарделся, и резко отвернулся, скрывая смущение. Хотя, Дазай сейчас слишком увлечён своими мыслями, чтобы замечать происходящее вокруг, и даже несмотря на такие выводы, Чуя не решается повернуть голову обратно. О чём он сейчас думает? — Недосказанность может считаться ложью? – Осаму чувствует на себе изучающий взгляд, но не поворачивает головы. Будто прочитав мысли товарища, прервал тишину. С одной стороны, нельзя здраво оценить ситуацию в полном масштабе, не зная всех подробностей, в следствии – некорректное принятое решение. Если в задаче по алгебре упустить одну лишь жалкую цифру, ничего не стоящую, казалось бы, среди разнообразия остальных чисел, действия будут отличаться, решение будет совсем не то, и учительница, сетуя на глупые ошибки, снимет пару баллов, или вовсе каллиграфично вырисует двойку в журнале. Если фрагмент пазла закатится под диван, картину во всей красе не увидишь. Но всё же, недосказанность – что-то щадящее нервы, – за исключением задач по алгебре, – не дающее разбушеваться демонам-мыслям. — Думаю, всё зависит от ситуации, но, всё же, ложью это называть никак нельзя, – ответил Накахара спустя минутную тишину. Всё-таки, это разные вещи. Ложь - неправда от корки до корки. Недосказанность - утайка некоторых деталей, но в целом правда. — И всё же, да или нет? – Дазай наконец отвлекается от лицезрения города и обращает взгляд на Чую. — Частично. — Значит, я частично тебе соврал, – Накахара, конечно, знал, что Осаму не из робких, но что бы так рубить правду матку, это надо постараться. — В каком плане? – настороженно повёл бровью Чуя. Вопросов стало ещё больше, и рыжий хватался за тонкую нить надежды получить ответ хотя-бы на один из них, как утопающий за соломинку. Дазай, что нехарактерно для него, замешкался: руки в замок, глаза бегают, и его, кажется, потряхивает. Замёрз, что-ли? Или настолько нервничает? Что же такого он такого недосказал, раз так волнуется? Чуя накрыл чужие руки, убивая двух зайцев сразу: коль мёрзнет – согреется, коль переживает – расслабиться. Осаму озадаченно смотрит на Чую, переводит взгляд на их сплетённые ладони и расплывается в улыбке. — Я родился тут, – всё так же тепло улыбаясь и глядя на руки, начинает он, огорошивая друга с первого же предложения, – до десяти лет я жил в Йокогаме. После родители увезли меня в другой город из-за смерти моего друга, – Дазай спешно бормочет, будто стараясь не забыть заученный текст. Вот, почему он был так напряжён – готовился рассказать об этом. Тема, очевидно, нелёгкая, но раз Дазаю так тяжело об этом говорить, он ещё не смирился? Всё ещё страдает? Правильно ли вёл себя Чуя? Была ли ему нужна поддержка и получил ли он её тем жалким касанием рук? Смотря на реакцию Дазая, действие ему понравилось, но было ли это тем, в чём он нуждался? А нуждался ли? Вопросы-вопросы-вопросы... — Мне было десять тогда, – Осаму перестал ласково улыбаться и чуть сжал чужие руки, – Одасаку в последнее время был немного тише и подавленнее, чем всегда. Хотя, особой активностью и жизнерадостностью никогда не отличался.

***

Солнце стояло на зените и пекло, как в последний раз. Конец триместра. Шла последняя учебная неделя, школьники разделились на два типа: одни надрывались, дабы исправить неудовлетворительные оценки и не отхватить новых; вторые же забили на учёбу большой и толстый и уже наслаждались летними каникулами. Что Осаму, что Ода вынужденно относились к первому типу. Родители обоих не терпели плохих отметок, и за каждую провинность, будь то замечание в дневнике, или не "отличную" оценку лишали всего: интернета, карманных денег, и без того максимально урезанного количества, иногда дело доходило до запрета на питание дня на два, и мальчики таскали друг другу бенто по возможности, и съедали его на школьной крыше, обсуждая всё на свете, и темы никогда не кончались. Несмотря на разницу в возрасте, общий язык они нашли почти сразу: встретились на той же крыше, разговорились. Время тянулось сладкой густой патокой, обволакивая спасительным пузырём, и все проблемы казались такими далёким, будто выдуманными, не их. Ода, потеряв тогда счёт времени, и Дазай, просто не зная, который час, пропустили на крыше все занятия, выгнал их оттуда охранник, ответственно проверяющий школу на наличие учеников перед закрытием. Дома оба получили по шее, но они не жалели. Они готовы были пережить сто длиннющих лекций, на тему, какие они безответственные, неблагодарные и тому подобное, тысячи подзатыльников, лишь бы провести вместе ещё хотя-бы день. Абсолютно все удивлялись столь крепкой дружбе между ними – одноклассники и Оды, и Дазая, некоторое время даже ходил слух, что они встречаются, но те лишь переглядывались и хихикали с подобных вопросов. В тот знойный день Сакуноске предложил сводить младшего на другую крышу, не школьную, после уроков, и Дазай, как истинный импульсивный подросток, без лишних раздумий согласился. Капли пота катились наперегонки под рубашками, подальше от солнца. Школьники щурились и отворачивались от солнца, противоположно подсолнухам, растущим в клумбе под зданием. Ода был ещё задумчивее, чем обычно, но это не настораживало – такое периодически случалось, в основном после особо крупных скандалов в семье. Начинать разговор он так же не собирался – как говорится, что-то всегда остаётся неизменным – ибо заводилой всех их диалогов был Осаму, богатый на фантазию. Они находились на девятом этаже жилого дома в спальном районе за два квартала от школы. — Красиво тут, – шмыгнул носом Дазай, – часто сюда ходишь? — Да, у меня тут живёт бабушка. — Здорово! А моя бабушка живёт в Токио, её зовут Иошико. Но, знаешь, я её никогда не видел и не слышал, так что не могу быть уверенным. А как зовут твою бабушку? Познакомишь нас? — Сибата. Сибата Сумико. Не думаю, что получится познакомить вас лично, – мягко, грустно улыбнулся и шагнул ближе к Осаму визави. Он медленно склонился над ним, оставил сухой поцелуй на лбу, такой заботливый, нежный, как если бы это делал старший брат. — Прощай, Осаму, – широкой ладонью взъерошил шоколадные волосы, отступил к краю крыши и прыгнул. Без раздумий, без заминки, на глазах у Дазая. Слёзы хлынули из растерянных глаз с дрожащими зрачками. Он моментально подлетел к краю крыши, когда единственный друг лежал на асфальте в странной позе с неестественно согнутыми сломанными конечностями, в луже собственной алой крови и окружении зевак, суетящихся вокруг тела. Из груди выбило воздух вместе с истеричным криком. Все замотали головами, силясь найти источник шума, но, никого не обнаружив, вернули внимание к суициднику. В голове туман, глаза застилает мутная дымка, но чёткая картина окровавленного трупа вгрызлась в сознание разъяренной псиной. Он на четвереньках отполз дальше от края, обессиленно завалился на бок, не замечая ни горячих дорожек слёз, ни полицейских, ни их вопросов и действий. В голове лишь крутился вопрос: — Почему, Одасаку?