Innuendo

Они увели меня оттуда, доставили в больницу, обследовали, но, конечно, ничего не нашли. После спрашивали, что, как и почему случилось. На последний вопрос я сам не знал ответа. И сейчас не знаю. Зачем он сделал это? Почему заставил меня смотреть на это? – он запнулся, сморгнул слёзы, сильнее сжимая руки Чуи, – полицейские отвели меня домой и всё рассказали отцу и матери. Те несколько дней, когда они готовились к переезду в Токио, я ходил в квартиру к женщине, у которой Ода взял ключи, это его бабушка, как выяснилось. Сибата-сан. Мы за это время сильно сдружились, но она от горя на старости лет сошла с ума. Теперь принимает меня за родного внука, – Дазай тепло улыбнулся, но глаза не выражали ничего, кроме печали и горечи. Юноша склонил голову, скрывая вновь заслезившиеся глаза, на лицо спала отросшая чёлка. Сердце защемило после минутного молчания со стороны оппонента, он уже успел пожалеть о своём решении довериться. Может, Чуе это вообще не интересно, они ведь знакомы несколько суток, и он зря проживал этот кошмар наяву заново? — Осаму... это ужасно. Я не знаю даже, как выразить всё сочувствие. Терять близких очень больно, я понимаю, и мне жаль, что ты даже спустя столько лет не справился с этим, – не негативная ответная реакция сняла долю груза с плеч, но не весь. Его всё-ещё душили воспоминания, словно Сакуноске самолично восстал из могилы привидением и тисками сжимает грудь. Он помнит этот день, как вчера, и, наверное, не забудет его никогда. Глаза застилали вновь накатившие слёзы, но даже они не спрятали от сознания. Окровавленный силуэт друга с неестественно искривлёнными конечностями навечно въелся в мозг и пожирает душу, тщательно пережовывая каждый кусочек при малейшем намёке на тот случай. А это место – наибольший указатель, оно словно кричит, разрываясь от злорадного гогота, мол, "помнишь, что случилось здесь? конечно, помнишь! ты никак это не остановил и не помог Оде в беде, даже не заметил его состояния! жалкий, бесполезный, беспомощный!". Просто убивающе. Дазай вынырнул из своих мыслей в реальность, словно из морского дна в неглубокое озерцо (что там, что там, вода, и вздохнуть невозможно, но в озере хотя бы чуть лучше видимость, да и угрозы в виде акул нет), когда почувствовал падение. Приземление было мягким, прямо в объятия Чуи, и только после он ощутил мокрые дорожки на щеках. — Осаму, всё хорошо. Это в прошлом. Ничего не изменишь и не исправишь, поэтому убиваться нет смысла. Я уверен, что твой друг не желал такого твоего состояния. Отпусти это, – его голос убаюкивал, а слова били по вискам. Дазай зажмурился, уткнувшись в чужое плечо, сцепил руки в замок за спиной у друга, крепко обнимая, и тихо всхлипнул. Накахара погладил его спину, чувствуя, как пальто медленно, но уверенно пропитывается влагой, вплёл пальцы одной руки в мягкие каштановые волосы. Никогда бы не посмел подумать, что будет сидеть с другом на крыше и обнимать его, плачущего, при том, что он к этому другу испытывает немного не дружеские отношения. Накахара перебирал чужие волосы и массировал кожу головы, а Дазай просто плакал, всхлипывая всё громче. По личным ощущениям Чуи, они просидели в таком положении не менее тысячи лет (на деле же минут пятнадцать). Вскоре Осаму затих на пару минут, мерно дыша в чужое плечо, после чего медленно отстранился и стыдливо вперил взгляд пол. Его глаза опухли, лицо покраснело, а губы до сих пор подрагивали, но в глазах появилось что-то новое. Какой-то блеск, искорка, будто всё это время что-то его тяготило, а сейчас вдруг отпустило. — Прости, – смущённо прошептал Осаму, всё так же смотря куда угодно, только не на Чую. Тот, в свою очередь, потрепал его по волосам и слабо, но так тепло улыбнулся, попросив не извиняться за проявление своих чувств. Чуя терпеливо ждал, пока Дазай придёт в себя, и они смогут уйти, ибо оставаться здесь больше не хотелось ни минуты: мало того, что Осаму грузит, так ещё и ветер разбушевался. Через пару минут шатен вяло, медленно поднялся, молча мотнул Чуе головой в сторону выхода, наконец найдя в себе силы поднять заплаканные глаза, и двинулся в том же направлении, опустив руки в карманы куртки. Ему нужно время. Чета спускалась в абсолютной, гробовой тишине, что прерывал только звук удара подошв о ступени. Чуя всё думал, что сейчас чувствует Осаму, что он собирается делать дальше, стоит ли ему самому заговорить первым, куда они пойдут дальше, изменится ли что-то в их общении, что вообще только что произошло? Уже предельно ясно, что Осаму отнюдь не тот беззаботный паяц, за которого себя выдаёт. Эта правда почти физически огрела обухом по затылку, а потом ещё и лезвием по сердцу, оно болело и кровоточило от сочувствия к этому впереди идущему человеку. Чуя излишне эмпатичным никогда не был, но его историей проникся до глубины души и словно пережил это сам. Пробирала совершенно неуместная в данный момент нежность, хотелось окликнуть, прижать к себе, гладить по голове и шептать утешающую чушь. Осаму быстро отдал ключи Сибата-сан, и задерживаться на чай-конфеты-сплетни не стал, ссылаясь на срочные дела, поклонился, и вернулся к Чуе, ожидавшему его на лестничной площадке. — Ну, что, солнце, по домам, или ещё побродим? – видимо, он уже пришёл в себя, раз в его речь вернулось это странное и милое прозвище. — Что желаешь ты, – шатен на такой уклончивый ответ непонимающе хлопал глазами первые пару секунд, после чего подозрительно хихикнул. Внезапно Чуя почувствовал крепкую, даже слишком, хватку на плечах, и теперь уже ресницами хлопал он. Коварное лицо с горящими азартом глазами приблизилось к его собственному так, что их носы находились на расстоянии не более полусантиметра, губы опалило горячее дыхание. Чуя вздрогнул, по коже целыми табунами побежали мурашки, лицо моментально слилось с огненным цветом волос. — Что желаю я? Я желаю тебя, солнце, – и прикусил чужую губу.