Innuendo

Сердце заколотилось раз сто в минуту. Чего это он так резко переменился? Дазай подходит на шаг, Чуя отступает на полшага и загнанно дышит. Ну, растерялся он... Шаг. Второй. Третий. Дальше некуда, спина упёрлась в холодную грязную стену, по коже поползли мерзкие мурашки. Накахара схватил шатена за плечи, – чисто для иллюзии контроля над ситуацией, – не решаясь ни оттолкнуть, ни притянуть ближе к себе, хотя, казалось бы, куда ближе – он уже прижат к стене чужим телом. Оставалось лишь смотреть оленьими глазами во всё ещё красноватые глаза с лукавыми огоньками напротив. Его, Осаму, бледные губы оторвались от чужих – искусанных и невозможно привлекательных, – растянулись в гаденькой улыбке, когда он чуть отклонил голову назад, чтобы посмотреть на прижатого и оценить весь спектр эмоций, промелькнувший на лице, которое слилось с огненными волосами, обрамляющими его вьющимися прядями. — Осаму, ты что творишь, – вдруг нахмурив брови, прошипел сквозь зубы Накахара. Щёки горели, сердце стремилось проломить рёбра, но дрожащие руки, до сих пор сжимающие чужие плечи, выпрямились в локтях, отодвигая тушу от себя, — я имел ввиду, хочешь ли ты ещё погулять, – ну, Накахара, и что за херню ты ляпнул? Всё он понял. Надо бы очертить границы дозволенного почётче, желательно, кулаком в зубы, а то кое-кто потерялся. — О, видимо, я неправильно понял, прости, – и, как ни в чём не бывало, отстраняется, чёртов актёр погорелого театра. У-у-у, гадина. — Теперь выбора у тебя нет, мы расходимся по домам. — Это что-то типа наказания для меня? Я не против побыть твоим пёсиком. Смотри, гав гав. Могу лапу дать, могу просто дать, ты только скажи, я послу- ау... – к величайшему сожалению Дазая, эти петушиные заигрывания были грубо прерваны ладонью в лицо. — Фу, Осаму, я не давал команду "голос". Плохой мальчик, – ладно, Чуя поддержит эти идиотские ролевые игры. Дазай вскинул брови, словно не ожидал такого предательского подкола, от обычно мягкого, податливого пай-мальчика-терпилы, но вякалку, благо, захлопнул. Ну, это не так уж плохо. Весело даже в каком-то смысле. Чуя сам от себя не ожидал такой дерзости. Общение хоть с одним живым человеком, а не стопками уже по сто раз перечитанных книг и учебниками по алгебре, физике, истории, химии и ещё миллиону предметов пошло на пользу, а тут ещё и его сверстник, ещё и такой раскрепощённый, ещё и с неплохим чувством юмора – вообще мечта, а не друг, единственный минус – его поползновения. Хотя, возможно, не такой уж это и минус? В момент того нереально близкого физического контакта в груди, животе, будто огненный цветок распустился, такой... приятно обжигающий внутренности, заставляющий душу и тело трепетать. Нужно будет поговорить с Озаки, когда та вернётся с работы. Нормально ли вообще такое испытывать, ещё и по отношению к другому парню... Чуя так, краем уха слышал от одноклассников, что подобные отношения между людьми одного пола в обществе совсем не жалуют. И что, в конце концов, с этим делать? В голове не укладывается. Чуе, конечно, уже случалось испытывать симпатию, но она была к девочке, продлилась недолго, да и было это в младшей школе. В раздумьях и тишине, прерываемой лишь шумом машин и гулом болтовни редких прохожих, шли юноши по тротуару вдоль домов. И рыжий, глубоко ушедший в себя, не узнает, что его спутник смотрел горящими глазами лишь на него. Перекрёсток, где Чуя должен был свернуть налево, они благополучно пропустили и пошли в сторону дома Дазая вместе. Когда Чуя оклемался, оборачиваясь, и понимая, что находится не в том районе, стукнул хохотнувшего в кулак Осаму по маковке без шапки. — Ты был так увлечён своими мыслями, мне было жаль тебя прерывать, – Дазай поднял обе руки ладонями вперёд, словно белый флаг, и, вопреки такому капитулирующему жесту, улыбнулся так дерзко, что рыжий с трудом сдержал порыв цокнуть языком и закатить глаза. А может, и въебать хорошенько по красивому, что уж таить, лицу, дабы не зарывался. — Если ты думаешь, что я пожалею времени и пойду к тебе, ты глубоко ошибаешься, – Накахара демонстративно разворачивается машет ладонью, не оборачиваясь, и уходит. — До завтра, солнце! – кидает Осаму, провожая взглядом идеально прямую спину. Он счастлив. Он воодушевлён. Он прижал к стенке и поцеловал самое прекрасное существо на планете. Он с нетерпением ждёт завтрашнего дня, а точнее, следующей встречи с Чуей. А пока он идёт домой, мрачные тучи развеиваются, словно туман, и слепительное солнце силится прогреть мёрзлую после холодов землю, протягивая лучи – заботливые, любящие руки, словно желая принять в свои объятия, утешить всех несчастных детей, пригреть растения и разбудить зверей, пережидавших лютые морозы в тёплых берлогах, в спячке. Осаму глядит вверх и жмурится. Теперь чувствуется, что весна пришла.