У арабского скакуна хвост петушиный

— Ну, Амис, где ты?! С той памятной поездки в Каир, три с лишним месяца назад, её подруга сильно изменилась, отмечала про себя Хат. Никто не знал, каким образом целительница вновь поставила Мелию на ноги, но она вернула ей жажду жизни, даже (что практически не было возможно!) привила ей любовь к ношению красивых платьев. — Я начинаю понимать, за что её звали ведьмой… Во имя Баст, Мелия, ТЫ СКОРО?! — взбешённая до крайности светловолосая пинком распахнула дверь, врываясь в святая святых — личное пространство подруги, — Э-э… Что…? — Хат, я тут немножечко запуталась… Ты не поможешь мне? Перед зеркалом стоял мятного цвета призрак из тканей платья. И этим прираком была подруга Анат — черноволосая, всё больше походившая на красавицу-египтянку мать, Мелия. — М-да, подруга, ты знаешь толк в сюрпризах… — выдавила Хат, начиная выпутывать девушку из складок платья. Сегодня, не изменившая своим вкусам, в струящейся ткани нежно-зелёного цвета, дарившей такой контраст с бронзовой кожей, с мягкими волосами, заплетёнными в косы и перевитые бисером, золотым браслетом в виде змеи, подруга, обычно наряжавшаяся на Хэллоуин красавцем-юношей, выглядела особенно сногсшибательно. Анат невольно позавидовала ей, красавице. Своей красоты она, не зная сама почему, не замечала. А вместе с тем, с льняными волосами, голубоглазая, белокожая, в лавандовом платье, звеня браслетами на руках и ногах она не уступала подруге. Если Амис выглядела, как младшая сестра фараона Рамзеса ll — Хенутмира, то Хат была его любимой царицей, запечатлённой в камне, поставленная зодчими рядом с мужем в стенах храма Абу-Симбел — Нефертари. Красота летела вперёд подруг, заставляя оглядываться на звон украшений или застывать на середине улицы, не отводя взгляда от белоснежных улыбок. У красавиц были и защитники, словно драконы, ревниво оберегавшие свои сокровища. Медноволосый Ихи, ставший генералом великого фараона в эту ночь, развлекал беседой Анат. Акелла временами заливался румянцем, пряча откровенно влюблённые взгляды. Блондин Ях, превратившийся в первого жреца Египта, командира легиона Птаха, спорил со своей спутницей о военном деле. Патрокл на самом деле старался не подавать виду, как сильно он завяз в колдовских карих глазах, подведённых на египетский манер и чарующих ещё больше чем всегда. На Египет опустилась звёздная, по-египетски тёплая ночь. Особенная ночь Хэллоуина, в которую, наконец, взошла полная луна. *** — Тебе верно служат кинжалы, Акелла. А мои ножны для них ты сохранил? — болтая в стакане виноградный сок, как бы невзначай поинтересовалась Амис. — В них сейчас и отдыхает оружие, — Акелла откинул мешавшие пряди за плечо, — Я помню твой подарок и благодарен тебе за него. — Не стоит, мы ведь друзья, — девушка погрустнела, комкая в ладони длинный подол платья, сшитого ей самой, незадолго до вечеринки. Столько бисера, шёлка, блёсток и золотой нити она не использовала в жизни. Но эффект определённо того стоил — сама девушка не узнала своего отражения в зеркале, надев платье в первый раз. — А тебе… — Ихи оборвал речь на полуслове, боясь затронуть страшную для обоих тему. — Не отдали до сих пор. Может быть это и правильно, но… — Амис порывисто вскочила, бросилась в другой угол комнаты и, запутавшись в платье, не расчитав сил, упала на мягкий ворс шикарного ковра, — Я не могу без него! Артефакт рвётся ко мне, а моя душа желает его! Такое чувство, что когда его забрали, я лишилась рук! Кинжал был моей силой, рубиновый жеребец стал частью моего сердца… Юноша помог подруге подняться и обнял её, делясь теплом и заботой. Он хорошо знал, что значит — лишиться сил. Ихи не хотел повторения ужаса трёхмесячной давности. Никто не хотел. — Мы рядом, Мел. Да, мы не резец в руках скульптора, но мы тебя поддержим… Обязательно. Не по женски сильные руки стиснули медноволосого в ответных объятиях. Амис, вспомнив о резком контрасте горячо любимого подарка и последствий, что он ей принёс после истории провидицы Нубиты, разрыдалась, уткнувшись другу в плечо. Ей было запрещено хоть как-то контактировать с кинжалом, но эта жажда губила девушку ещё сильнее. — Плачь, Мелия, пожалуйста. Тебе плохо, тогда пусть то, что отравляет тебя уйдёт. А потом мы придумаем, как сделать лучше… Девушке уже было легче на душе. Ведь завтра должны были начаться каникулы, а у неё есть такие замечательные друзья. *** — Ребя-ат? Или у Амис начались провалы в памяти, или она определённо не присутствовала во время того мимента, когда родители успели дать добро на ночёвку во время всех каникул всем её лучшим друзьям и уехали в неизвестную командировку. Но, сюрприз это был скорее неожиданный и приятный, тем более что бороться одной с внезапными приступами бешеной ярости и душевной боли ей больше не придётся. А в данный момент обосновывалось это тем, что их больше просто не могло быть! Потому что спавшие в шкафу и на шкафу (Мел внутренне хихикнула. Три с половиной месяца назад она делала так же) друзья, не дали бы ей ни малейшего для этого повода. И теперь была её очередь перебудить своими действиями весь дом и всех его обитателей. —  Итак… — она набрала в лёгкие побольше воздуха, — РОТА ПОДЪЁ-ОМ!!! — Что?! Пожар?! Горим?! Наводнение?! — послышался стук и пара непечатных словечек от братьев, ударившихся лбами о дверцу шкафа и синхронно вывалившихся из него, — А, это ты, Мел… Сколько времени? — Полшестого утра! — гордый возглас потонул в строенном разочарованном вопле горя: — МЕЛ, ДА ТВОЮ Ж МА-АТЬ! *** Алое солнце уже трижды устало закатилось за небосклон, когда Астарта наконец тихонько тронула мужа за плечо. — Я нашла кое-что похожее на легенду, которую ты слышал. Сейчас уже поздно, в библиотеке больше оставаться нельзя… — Мы сможем взять эту книгу? — мужчина устало протёр глаза и потянулся. Она кивнула: — Есть копия, текст с оригинала перенесён на неё в точности. Если что — завтра будет ещё один день, мы придём снова. — Я бы хотел ещё здесь посидеть… — мечтательно протянул Джон, всё же вставая и нехотя плетясь за женой. — Любовь к книгам у Мелии явно взялась от тебя, — улыбнулась его супруга. Небо, когда они выходили из библиотеки, лишь начинало темнеть. Крепче прижимая к груди драгоценный сборник сказаний Астарта уютно устроилась на заднем сидении любимого джипа. — Я думал, сейчас поведёшь ты. — Я хотела чуть-чуть вздремнуть… — немного виноватым тоном ответила Джону жена, — Уже в библиотеке думала засну. Если поведу — пропадём во времени и пространстве. — Ты всё ещё веришь в ту сказку, что я придумал для тебя? — вопрос заглушил взревевший мотор. Она посмотрела ему в глаза и одними губами шепнула: — Да. — Хочешь я расскажу тебе её снова? — на миг ему показалось, что не было никаких пятнадцати лет счастливого брака и ему всё еще двадцать два, а Астарте, только вчера вновь встреченной им — девятнадцать. Сказка, придуманная им в её десять, стала их негласной традицией, точно так же, как и у их дочери и её друзей — имена, использующиеся только в экстремальных ситуациях. — Хочу, — рёв мотора слегка поутих, — У тебя красивый голос, когда ты вспоминаешь о ней. Как у сказителя древности. — Правда? Я никогда этого не замечал, — улыбнулся мужчина, направляя машину в пустыню, по одному ему ведомому пути, — Раз тебе она нравится, то слушай и засыпай… »… В далёкой-далёкой жаркой стране, где в старину правили великие фараоны, когда наступает ночь, великая Тьма надевает своё платье из блестящего чёрного шёлка, созывает звезды, становящиеся её браслетами и ожерельями и, звеня серебристыми колокольчиками затерявшихся в её волосах блестящих звёздочек поменьше, ступает на землю Та-Кем. Ныне страну эту зовут Египтом, но не всё ли равно вечности, где она имеет власть? Тьма, смеясь, очаровывала всех — египтян, иностранцев, животных и, танцуя с ними, насылала чудные сновидения. Укрывая людей своим плащом, Тьма не желала им беды, поэтому заранее предупреждала о приближении песчаных бурь, прерывая сны ещё когда только её брат — Ветер — начинал петь свои горестные песни. Тьма покровительствовала путешественникам, не давая сбиться с пути, и поэтому никогда не трогала Колесницу Ночи — Большую Медведицу — и её сестру — Медведицу Малую. А если уж и забирала яркую Полярную звезду, украшение своего венца, то всегда шла впереди каравана. Бывало, люди засыпали в пути, измореные долгими переходами. Тогда Тьма уводила их души в таинственное место — Страну Вечности. Если человек просыпался, пока ехал по ней, Тьма давала ему выбор — остаться с ней, или с рассветом вернуться. Страна Вечности была за пределами пространства и времени, никто не старел в ней ни на секунду, хотя во внешнем мире проходили годы. Если же человек не просыпался, Тьма отпускала его утром, щедро одарив удачей, властью, счастьем, здоровьем, умом, силой или любовью. Многим она дарила камни, похожие на звёзды, но звёздами не являющиеся. В их многочисленных гранях прятался и жил свет, придавая драгоценностям живой вид. Так люди узнали об алмазах, высоко ценящихся драгоценных камнях, твёрже которых на свете нет. О Стране Вечности ходило много сказок, и многие мечтали попасть в неё, побеседовать с её мудрой владычицей или теми, кто не отказался остаться с нею, однако позже Тьма перестала танцевать с людьми на золотых песках. Кто-то думал, что она встретила прекрасного, словно рассвет, юношу и была счастлива с ним, кто-то — что она обязательно вернётся из далёкого странствия по земле и воде. Так или иначе, Тьма осталась в воспоминаниях людей как добрая и мудрая красавица, помогавшая путешествующим людям и жителям пустынь…» Мужчина окончил рассказ. Он обернулся назад, и влажно засверкавшими глазами выхватил силуэт спящей, улыбающейся во сне жены. Кто знал, может быть она наконец встретила мудрую Тьму и танцевала с ней под музыку дождя и водопада в Стране Вечности. Джон смахнул непрошеные слёзы воспоминаний, и его затуманившийся на несколько секунд взгляд вновь стал ясен, словно у сокола, священной птицы Гора, сына Осириса. *** Астарта не проснулась даже тогда, когда супруг на руках вынес её из машины и, как невесту, в день их свадьбы, перенёс через порог номера в гостинице. Только заворочалась слегка, не найдя в мягком матрасе кровати тепла человеческого тела. Осторожно вытянув заветную книгу у неё из рук и приглушив свет, Джон устроился на диване во второй спальне и погрузился в чтение. Вне всяких сомнений, это была та самая легенда, что он услышал в тот жаркий июльский день в антикварной лавке. Но мистер Браун видимо изменил несколько важных моментов в ней. Нубита была не ведьмой, в полном смысле слова, а лишь провидицей и лекаршей. В искусстве изготовления ядов и лекарств в тот момент, а именно — правление Рамзеса ll — ей просто не было равных. Нубита отлично знала хеттский и была на службе у фараона лучшей шпионкой. Сирота, девушка не знала своих родителей, но жаждала отомстить тем, кто убил её наставника — вырастившего её старика. После свершения мести фараон спросил, не желает ли красавица остаться при дворе и стать его законной женой, но не стремившаяся к власти и высокому положению, свободолюбивая как дикие лошади красноволосая отказалась. С Рамзесом они расстались полюбовно — ставшая наёмницей девушка иногда навещала своего высокопоставленного друга, а он, когда невмоготу становилось находиться во дворце, сбегал долгими ночами на охоты, зовя в помощь себе лишь подругу, ставшую ближе сестры. Две тени на вороных арабских скакунах, распустивших петушиные хвосты, неслись по барханам, с рассветом расставаясь и унося в сердцах мысли о своём самом верном друге. Поднялась медлительно, золотая луна, уже начинающая уменьшаться с нижнего края. Лампочка, затрещав, перегорела и мужчина, в пылу увлечения, почти абсолютно перенёсшийся в события написанного, чертыхнувшись, вздрогнул. — Засиделся… Вот так и до утра недолго. Голодный желудок протестующе заурчал, и в абсолютной тишине этот звук показался громовым раскатом. Тогда, приняв своевременное решение оставить книгу на завтра, Джон выдвинулся на кухню, надеясь приготовить себе что-нибудь вкусненькое, а затем, с лёгким сердцем, лечь спать. Пара горячих бутербродов с сыром и колбасой, по его мнению, вполне годилась для этой миссии. *** Астарта, просыпаясь, вспоминала утро десятого дня своего рождения. Да, было лишь шесть часов. Июль, восьмое, четверг. Но какое замечательное было это утро! Солнце, уже поднявшееся над крышами десятиэтажек достаточно, грело неосторожно высунытые из окна ладони. Ветер, прохладными порывами залетая на балкон, вырывал редкие зевки, заставял её изредка переступать с ноги на ногу, зябко ёжиться. Да, она не привыкла и не любила вставать с кровати рано. Но как только поняла, что дома она одна, а форточку с ночи никто так и не открыл, она вскочила с кровати, и как ошпареная понеслась к тому несчастному окну. С седьмого этажа можно увидеть многое — она видела рождение хорошего дня. Она наслаждалась контрастным теплом солнца и прохладой ветра, иногда убирала за ухо непослушную прядь длинных тёмно-русых, отливающиих сейчас каким-то мягким, особенным золотом, волос. Она не любила рано вставать. Но рано просыпаться, чтобы застать ещё ту чудесную пору, когда на улице никого нет она была согласна. Потому что почти не двигающиеся в небесах перьевые облака и солнечные зайчики от окон, на стенах других домов, прохлада утра и солнечное тепло, под которым можно блаженно жмуриться, высовываясь из окна, с улыбкой убирая за ухо непослушные локоны, того стоили. Это — стоило всех богатств мира. И она была благодарна, безумно благодарна так рано прервавшемуся и, наверное очень интересному, сну, который она, правда, уже не помнила, что ей пришлось рано проснуться. И это чувство было искренним. Сейчас было очень похожее утро. Только мальчик, отогнавший от неё злую собаку, которую она всегда боялась, и успокоивший маленькую ещё девочку в испачканном розовеньком платьице придуманной на ходу сказкой, был теперь её мужем и отцом её ребёнка. И Астарта любила обоих. По-особенному — каждого. Вместе — без остатка, до капли. Женщина сонно потянулась, пряча от рассветного солнца сощуренные глаза. — «И нет покоя нам нигде, Пустыни вечным странникам, Что кланялись звезде, Ведущей нас на запад…» — процитировала она невесть откуда вытащенный фрагмент красивой песни, — Это нам подходит. Надеюсь, турка на кухне имеется. Элнади любила свежий кофе, особенно тот, который готовила сама. Как говорил её старший брат, который её приготовлению ароматного напитка и научил: «Восточный кофе должен быть чёрным как ночь, горячим как конь и сладким как поцелуй». Такой кофе женщина варила когда хотела погрузиться в воспоминания. Пряный запах ударил в нос, как картечь, только не убивая, а заставляя блаженно улыбнуться. Белый хлеб с маслом и сыром определённо подходил к крепкому чёрному кофе и бесконечному потоку времени, отражавшемуся в закрытых от удовольствия глазах. *** — Ай! — девушка, подскользнувшись, растянулась на льду. Весь день, неумело катаясь, она умудрялась раз за разом пребольно падать, сначала на колени, потом на спину. — Ты в порядке? — Ксандр осторожно подал сестре руку, помогая снова встать на лёд. — Не особо. В первый раз было определённо лучше, а теперь ещё будут болеть колени. Пойдём домой, пожалуйста? — Устала? — И проголодалась. Так что, вряд ли теперь мне что-то доставит удовольствие кроме еды, горячего шоколада и тёплого пледа. — А если я сварю тебе раф с карамельным сиропом, как ты любишь? — Астарта, широко, как девочка, улыбнулась и энергично закивала головой, — Насколько сладким ты его хочешь? — Ксандр невольно улыбнулся сестрёнке в ответ. — Sweeter thаn honey! — а привычка звонко выкрикивать любимые слова даже на иностранных языках у неё так и осталась с четырнадцати. Как, собственно, и любовь к сладкому рафу. — Ну, слаще мёда, так слаще мёда! — и, схватив сестру за руку, Ксандр помчался к выходу с катка, рассекая блестящими лезвиями коньков лёд, время и воздух. — Ура-а! — летела вверх по улице, прямиком в небеса, песня, прославляющая невероятную дружбу брата и сестры, ещё больше укрепившуюся зимними каникулами. Астарта, бегущая с Ксандром наперегонки, обернулась, посмотреть на отставшего и, застыла, так и не опустив занесённую для следующего шага ногу. — Джо-о-он! — что есть силы завопила девушка и бросилась обратно, к брюнету, отпустившему наконец волосы до плеч, шедшему в незастёгнутом лёгком пальто красивого тёмно-жёлтого цвета. «Нет. Скорее это охра!» — мысленно поправила себя Астарта. И тут же дала себе затрещину, — «Мы не виделись три года, а я думаю о цвете его пальто.» Глупо? Глупо. Но когда вы встречаетесь на половине пути, потому что тот, к кому ты бежала, обронив очки и растрепав причёску летел к тебе навстречу, поймав наконец в крепкие, словно хватка кандалов объятия и закружив, вплетая свой смех в твой, глупым это совсем не кажется. А дома будет ждать сладкий раф, дружеские объятия от брата и безмолвное улыбчатое благословение родителей… Кофе заканчивается в самый удачный момент — точь в точь когда заканчивается воспоминание. Астарта ещё немного в одиночестве бродит по номеру, а потом возвращается в спальню и падает обратно на кровать. — Замечательное, всё-таки сегодня утро. *** Ему снилась девушка с кровавыми волосами. Фараон пытался догнать её, но лишь касаясь бледной руки, неизменно просыпался. Уже давно хотел владыка мира удержать подле себя ветер. Нубита… Растущий месяц неторопливо показал тонкие рога из-за горизонта. Месяц был золотым, как она, и столь же дорогим его сердцу. Который раз он просыпается от одиночества и, едва не загоняя коня, мчится на их тайное место охоты, надеясь застать там подругу, знающую его едва ли не лучше себя, Рамзес не считал. Главное, что всю растущую луна, до полной, Нубита была там, уходя только когда серебряный диск начинал уменьшаться. Фараона никто не видел, потому что владыка Египта не желал этого. Ни стража, ни жёны не догадывались, что до рассвета в роскошных покоях никого не бывает. Только храпит верный вороной, чуя запах хозяина. Рамзес легко взлетает на широкую спину любимца и гонит его за черту города, неслышной серой тенью смешиваясь с другими такими же, пока луна не так ярка. — Чего ты ждёшь от наших охот? — смеясь спрашивает его красноволосая. — Этих разговоров и дикой скачки по пустыне после, — почти честно отвечает Рамзес, а сердце вопит, незаглушаемое никем посторонним: «Встречи! Только встречи с тобой!» — Я взяла немного вина. Давай выпьем за беседой и до рассвета будем скакать по пустыне. Не спрашивает и не предлагает — знает что это необходимо. Но фараон всё равно кивает: — Давай. Это их ритуал. Тайна, которая никому, даже жрецам Ра, больше недоступна. Он позволяет это лишь ей, а она становится такой лишь с ним. Это ли не дружба? Когда кони несутся ноздря в ноздрю, когда грива бьёт по лицу, когда… Когда он понимает что счастлив. И в этот момент небо на востоке едва заметно начинает светлеть. Мужчина почти ненавидит ночь за то, что она так быстро закончилась. — Прощай, Рамзес. До следующей бессонной ночи. — Прощай, Нубита. До следующей скачки по пустыне. Завтра я угощу тебя вином. — Что ж, не откажусь. Это минимум невежливо, — заливисто смеющаяся, откинувшая голову назад, наёмница оставляет за собой последнее слово. Ветер играет с её кроваво-красными волосами. Они поднимают жеребцов на дыбы, ждут, пока звонкое ржание громовым раскатом пронесётся по пустыне, а лошади загарцуют, тряся султанами из перьев и успокоятся. Кивают друг другу пряча глаза, в каждой паре которых можно прочесть невыносимую боль и вновь несутся по пустыне, но на этот раз в разные стороны. Девушка — в пустыню, фараон — в Фивы. — У тебя хорошая судьба, Рамзес. Как и твоё вино, — грустно шепчет мндноволосая, не позволяя себе обернуться. У них ещё две луны, а после — ей придётся исчезнуть из жизни царственного друга. Кто знает, может быть навсегда, хотя никто не хотел в это верить. *** Диван тихонько заскрипел, когда Джон протёр глаза. Он даже не думал вставать, куда-то идти, а уж тем более — умываться. Сказание, уже ни в коем случае не похожее на обычную легенду, захватило его мысли полностью. Последние часы до рассвета мужчина читал с фонариком, а когда необходимость в нём отпала, от непрочитанного осталась лишь малая часть. Нубита действительно стала наёмницей и Рамзес понимал, что помешать подруге, или как-либо помочь ей, не мог. Быть его царицей или первой провидицей из-за своего пророческого дара девушка отказалась, вообще стараясь не задерживаться при дворе. — Мне душно в городах, — словно бы извинялась та, — Моё призвание — нести боль и страх, смерть и ужас, бушуя в пустыне, как её бог — изменчивый Сет. — Ты видела это? — Я увидела что это мне по душе. Там, в том будущем, я могу и лечить. И фараон её отпустил, взяв обещание, хоть раз в лунный цикл приезжать к нему. Вскоре, за разгулявшуюся со всей своей страстью неуловимую наёмную убийцу, объявили награду в, неслыханное дело, десять тысяч золотых колец! Теперь Нубита действительно была золотой, а награда между тем росла. Уехавший в Мемфис Рамзес слышал немало слухов, в том числе и таких, будто за свои умения и удачливость красноволосая продала душу. Иные утверждали, будто смертоносная красавица — дочь самого Сета и когда девушка уходит от погонь в великие пески, грозный бог заметает её следы и сбивает преследователей со следа. Разумеется всё это было ложью и, когда Нубита, наконец, объявилась в Мемфисе, она опровергла все слухи и предложила, чисто ради интереса, поднять цену за неё, живую или мёртвую, до двадцати тысяч золотых колец. — Сумасшедшая! — восхищённо воскликнул фараон. — Я твоя лучшая подруга, Рамзес. Это у меня от тебя. Согласившись доставить Нубите такое удовольствие, мужчина поднял цену до желаемой. И, на вороном арабе, ведьма снова скрылась в неизвестном направлении. Три года не было от неё вестей и тут по столице прокатилась новость: «Наконец вышли на след!» Оказалось, совсем недавно наёмницу видели на границе с Хеттским царством. Гремела битва не на жизнь, а насмерть, и уходящая от явно превосходившего её по силам противника, Нубита была серьёзно ранена. Думая, что скоро умрёт в пустыне или же её нагонят хетты, что, в общем-то, сулило не менее мучительную смерть, она прошептала, из последних сил цепляясь за чёрную гриву, в ухо жеребцу: — Ну вот и всё… А ты всё твердил: «Заговорённая…» Случилось чудо. Жеребец, будто поняв к кому на самом деле обращалась прощальная речь, поднялся на дыбы, отчаянно заржав и ненадолго остановив хеттских коней, и понёсся быстрее ветра к Мемфису, неся полумёртвую всадницу столь широким и плавным шагом, будто у красавца выросли крылья. В тот день в конюшнях фараона взбесились все кони, а любимый араб Рамзеса вырвался из рук конюхов и метался по двору, никому не даваясь. Фараон, предчувствуя беду, приказал всем жителям столицы укрыться в домах, войскам — охранять дворец, а сам отобрал десяток верных людей из легиона Сета, обучавших и обучавшихся у Нубиты и во главе с ними выехал на её поиски. Люди не выдали секрета — провидица, успешно вылечившаяся, захотела отблагодарить их, но ни камней, ни злата воины не взяли. Лишь один попросил посмотреть его будущее, чтобы знать, не будет ли угрозы для жизни его семьи. Медноволосая исполнила его просьбу, но, увидев страдания, открытым текстом заявила об этом воину и Рамзесу. Из-за этого лишь решения люди и остались живы. Фараон взял их под свою защиту. После, на праздник Разлива Нила в том же году пришла она, переодетая и изменившая черты своего лица так искусно, что никто, кроме её друга и не смог узнать. Став гадалкой-фокусницей, она танцевала и подарила Рамзесу блестящий бронзовый хопеш, взамен старого, сломавшегося буквально за день до церемонии. С подарком он больше не расставался никогда, взамен подарив кинжал чудесной светлой стали с хрустальным арабским скакуном на рукояти. Хваля царских ювелиров, любующаяся очень значимым для неё подарком Нубита неосторожно, воскликнула: — От удара таким кинжалом в сердце не страшно и умереть! Но пусть второго такого больше никогда ни у кого не будет! Пусть, напитавшийся кровью, он будет похоронен со мною, кровь эту проливавшую! А через день красноволосая красавица прокралась в покои указанного человеком фараона. Её друг-музыкант, с которым наёмница приехала на праздник, не смог ничем помочь подруге — неуловимую наёмницу сгубила любовь. В гневе забыв об осторожности, из-за нанесённой обиды, провидица ударила человека кинжалом. Оружие, созданное придворными мастерами оказалось проклято ими же. Увидев, какую прекрасную они сотворили вещь, люди в один голос воскликнули: — Будь безжалостен настолько же, насколько красив, ибо лишь так возможно достигнуть баланса и не пошатнуть устоев мира! Рыдающая от злобы и, вернувшегося после горячки боя, неподдельного страха Нубита с удовлетворением заметила, как пьёт ещё не успевшую застыть кровь кинжал. Убийца не взяла с Рамзеса награды — обидчика её семьи и её самой, столь долго скрывавшегося от ядов и стрел, наконец настигла кара справедливого возмездия. Забрав на рассвете лютню друга, лошадей и подарок, провидица уехала на рассвете, видя в будущем фараона, если она останется ещё хоть на день сейчас, раннюю смерть. Долго скиталась ведьма в одиночестве, долго выла, от жажды смерти, жажды убийства и крови, внушаемой ей кинжалом, и многие молили Эннеаду — девятку главных богов Египта — услышав этот вой, никогда не испытать той боли, что в нём звучала. На теле, скрытом одеждой, было множество шрамов, но Нубита научилась уходить из-под ударов, изворачиваясь, словно гибкий лук. Яды, изготовляя которые, ей волей неволей приходилось пробовать в малых количествах, испытывая действие на себе, из-за этого были бездейственны. Чаще красавица плакала, от чего глубокие синие озёра её глаз становились словно тёмные сапфиры. И наконец, не по своей воле, наконец обезумев от зова кинжала она убила музыканта. Едва опомнившись, наёмница с честью его похоронила, а сама, представ перед Рамзесом, стоя на коленях, дрожащая от слез, протянула ему кинжал. — Молишь меня о смерти? Нубита, золото дня моего, что сотворила ты такого?! Сбивчиво поведав фараону всю историю, она снова молила о смерти. — Тогда… — Рамзес выдохнул, — Позволь мне поцеловать тебя на память? — Позволяю… — и, в их первый и последний в их жизни поцелуй, мужчина вонзил в сердце горячо любимой им подруги чудесный кинжал светлой стали. Обмякшее в его руках тело Нубиты Рамзес облачил в самые дорогие и красивые ткани, украсил браслетами, ожерельями и кольцами с самыми чистыми и красивыми камнями и впервые похоронил не по египетскому обычаю, а запечатав в подземном склепе. Фараон лично закрыл любимой глаза и лично вложил в её холодные руки кинжал с хрустальным поалевшим жеребцом, вставшим на дыбы на рукояти. *** Джон очнулся лишь за третьей кружкой кофе, когда наконец окончил пересказ прочитанного жене. Астарта помялась, а затем спросила: — Какова судьба оружия после? — Склеп так и не смогли найти, так что, вероятнее всего тот кинжал так и остался под землёй, а тот что попросила Мелия… — Красивая поделка, сделанная по рисунку и сказке, — выдохнула женщина. — Добавь ещё то, что никаких доказательств существования красноволосой Нубиты не имеется, — Джон покачал головой, — Но ведь Мел действительно было плохо, и её описание наёмницы полностью совпадает с написанным тут! — Джон, я… Мне сложно в это поверить, — тут, едва не расплескав кофе, Элнади подскочила со стула, — Там есть хотя бы примерное изображение?! Говори скорей! — Д-да… Показать его тебе? — мужчина явно опешил от странного порыва супруги. — Нет нужды. Я напишу портрет в точности такой же, как и там, только, возможно, чуть более детализированный. Я вернусь через минуту! Астарта, едва собрав волосы в хвост и чуть не забыв сумочку, выскочила из гостиницы, вдохновлённым вихрем сметая всех, кто имел несчастье в эту секунду оказаться на её пути. Найдя первый же магазин с художественными принадлежностями, женщина умудрилась приобрести первоклассного качества блокнот с акварельной бумагой, набор простых карандашей по весьма низкой цене и недурную акварель с нейлоновыми кистями. Оставив продавцу чуть больше сдачи чем нужно, Астарта неслась так же, как и вороной араб Нубиты, спасший её когда-то от хеттских воинов. Теперь художница ни секунды не сомневалась: всё что они с мужем узнали — чистая правда. Заперевшись во второй комнате женщина выхватила карандаш, нанося точные в мастерстве художника линии. Начали вырисовываться черты лица. Астарта ахнула. С, только пару минут назад ещё чистого, листа на неё сурово глядела её собственная дочь. Сердце Элнади вдруг учащённо забилось где-то в горле, пока она дрожавшими руками смешивала акварель. Сомнений быть не могло — та, которую описывала Мелия была с ней очень схожа лицом, только взгляд убийцы, волосы, будто впитавшие всю кровь погубленных ею людей, острые скулы и плотно сжатые, будто закушенные от боли губы… Астарта не могла представить себе такой свою девочку — солнечную, добрую, золотисто-бронзовую, с мягкими чёрными волосами, заботливо рощеными четырнадцать лет. Нет… Нет, это не её дочь! Вскрикнув, женщина бросилась к мужу. Джон ахнул. А затем, повернул к супруге открытую на развороте с портретом книгу. На Астарту смотрел абсолютно такое же лицо её горячо любимой Мелии, как то, которое она закончила едва ли минуту назад. — Это… — Невозможно. Но всё же… — женщина без сил опустилась на стул, закрывая лицо руками и едва заметно качая головой. — Всё же в это стоит поверить. Как бы невероятно это ни было, — мужчина опустился рядом с ней и обнял жену, прижимая к себе. И вновь ему показалось, что сейчас зима, он поймал в свои объятия девятнадцатилетнюю Астарту, обронив очки и растрепав волосы. — Давай отдадим Мелии подарок? Теперь ведь она не пострадает? — Не пострадает, милая. Я обещаю. Не дам этому случиться. Сберегу. — Точно? — женщина всхлипнула. — Клянусь. Ну что ты? Не плачь, моя милая художница. Ты ведь такая красивая, когда улыбаешься! — То есть, я нравлюсь тебе только когда улыбаюсь? — нарочтито сердито протянула она и легонько пихнула мужа в бок. — Конечно же нет. Просто если ты сейчас будешь плакать — отравишь отдых больной головой в первую очередь себе. А вечером позвоним Мел, посмотрим как они с ребятами устроились. Идёт? — Идёт! Супруги пожали друг другу руки и одновременно закрыли книгу и блокнот, увлечённые улыбками и счастьем. Не заметив, как изображения синхронно повернули головы и, сверкнув синими-синими глазами, печально улыбнулись.