У арабского скакуна хвост петушиный

— Нет, мам, всё в порядке, никто даже не… — раздался непонятный грохот и гнусное хихиканье, — ГОСПОДИ, ЯХ, КАК?! Я перезвоню. Амис, широко раскрыв от изумления рот, едва нашла кнопку отключения вызова. Вот, называется, перекусила перед ужином. — Я просто хочу знать, как ты умудрился запутаться в шторе и упасть посреди кухни. Кстати, а штора откуда…? — Она высохла. — Точно, мы же их стирали. ХА-АТ! — Что? — полузадушенно отозвалась девушка, беззвучно смеясь и в слезах заползая в кухню, — Это должны были быть мумии. Не спрашивай. — За скотчем и туалетной бумагой, я так понимаю, мне нужно идти в магазин? — Амис разобрал, наконец, хохот. — Да, — отозвался еле двигающийся Патрокл, замотанный, как в бинты, в белые полосы той самой туалетной бумаги. — Хоть бы меня позвали, мумии Тутанхомона… — Тебя мы должны были напугать.

***

Пришла гроза. Сверкали, после душного дня, в ночном небе молнии, пел гром и расшибались о черепицу и землю капли дождя. — Душно. Он не приносит облегчения. Нубита даже не пошевелилась. Кушетка на некрытом балконе, заливаемая мощными струями небесной влаги, казалась ей ложем фараона, стоящим, кстати, буквально в семи локтях от неё. — Нубита! — обеспокоенный голос Рамзеса прозвучал теперь прямо над её головой, так что наёмнице волей-неволей пришлось разлепить глаза, — Ты в порядке? Простудишься ведь. — Рамзес, я с тобой и для тебя к хеттам лазила карты и другие секретные сведения добывать на протяжении шести лет. У меня шрамов на теле больше чем у старого льва, а ты думаешь меня свалит с ног какой-то там дождь? — Не думаю. Просто волнуюсь, — фараон передёрнул плечами, вздрогнув от прикосновения холодных капель. — О простой девице, сопровождающей тебя на охотах ночью, чтобы никто не посмел тебе навредить? Ты верно шутишь, Рамзес. Кто я такая, чтобы ты волновался обо мне? Всего лишь грязь под стопами великого фараона, владыки мира. Но когда её, вновь бессильно распластавшуюся под хлёсткими ударами дождя подхватывают под колени и под мышки горячие, сильные руки друга, Нубита не может ничего возразить. Только дёргается слабо, протестуя. Девушка знает Рамзеса достаточно давно, чтобы понять — переубеждать фараона бесполезно. Он просто не станет слушать и сделает так, как считает правильным. Всегда делал. Даже теперь вот, никак не может оставить её, разгорячённую душным предгрозовым воздухом, охладиться под дождем. А ведь провидица ему практически никто — не сестра, не жена, не наложница… — Запомни раз и навсегда, Нубита… — жаркий, как пустыня ещё несколько часов назад, шёпот проникает в уши, мёдом и молоком берегов Нила убаюкивая бдительность, — Ты — не простая девица и грязь под стопами. Для тебя вообще нет таких слов. Никто не посмеет так тебе говорить, Нубита. Ты — моя близкая, лучшая подруга. Мы с тобой прошли огонь и лёд ночей пустыни, ужасы войны, бесчётное количество песчаных бурь, боёв, охот и ранений. Перешли реки крови, озера смертей, моря предательств. Вместе. Ты не предала меня ни разу и я не собираюсь отвечать на твою веру и доверие — обманом, — заметив, как губы подруги дёрнулись, будто она собиралась что-то сказать, юноша добавил, — Слово фараона. Ты для меня нечто большее, Нубита. Не смей оставлять меня, не уходи в Дуат так рано! Как быть мне без верной подруги? Осторожно опустив исхудалое, почти невесомое тельце на мягкие перины, фараон вдруг улыбнулся. — У меня для тебя подарок, — пояснил он пророчице. Та утомлённо прикрыла глаза, будто соглашаясь с этим и приподнялась на локтях, желая разглядеть, что ищет в ларце чёрного дерева и слоновой кости с золотом Рамзес. Наконец, в свете факела блеснуло ярко-жёлтым что-то, что, видимо фараона удовлетворило. Он довольно цокнул языком, оглядывая украшение, и повернулся к Нубите, держа подарок на раскрытой ладони. На бронзовой коже покоилось лёгкое серебряное ожерелье. Хитрый завиток небольшого узора изукрашеный мелкими переливающимися бриллиантами и качающийся, как подвеска, чистый, ярко-зелёный камень. — Красиво? Изумруд сам подобрал, так, чтобы тебе понравился. Бери — оно твоё! Девушка не осмеливается даже дотронуться до подарка — настолько он эфемерный, лёгкий — вот-вот развется вместе с утренним сном и девушка вновь очнётся в пустыне одна, и рядом не будет ни милого друга, ни чудесной подвески с чистым ярко-зелёным изумрудом. Нубита мнётся, боится. Поэтому фараон сам берёт её ладонь свободной левой рукой и вкладывает в узкий девичий кулачок ожерелье. — Оно твоё. Только помни меня. Всегда. Нубита просыпается на рассвете. Она лежит на кушетке, вынесенной на балкон. Вокруг свежо, а шею приятно холодит серебряное ожерелье. Рамзес спит рядом. Подушкой друзьям служит рука юноши.

***

В лунном свете изумруд чарующе блестит, пропуская поблёскивающий жемчужный всполох сквозь чёткие грани. В глубине камня прячется какая-то острая, озорная искра, вспышка цвета морской волны и светловатое пятнышко. — Я же говорил, что при луне и ты и камни всегда смотрятся необычнее. Серебро неярко вздрагивает, прогоняя табун светящихся искорок по металлу и бриллиантам. — Чувствую себя… — одна из граней подвески отражает лунный луч, — Не собой… Рамзес, можно я уже переоденусь? Белый шёлк простого платья красивыми складками ниспадает вниз. Девушка на балконе рядом с ним бледна, бледна как смерть. Как лучший греческий мрамор, статуи из которого так берегут богатые люди, забравшие их в свои дома. Кожа Нубиты до сих пор не впитала золота солнца, поэтому в свете луны красавица кажется тенью, бесплотным духом, призраком Дуата. Лишь душой погибшего когда-то давно человека. Рамзес думает, что белое платье надевать ей действительно не стоит. — Да… Если тебе станет лучше. — Станет, Рамзес. Я просто очень устала, — заметно оживившись Нубита уходит с балкона, чтобы, переодевшись, ненадолго прилечь на кушетку. Девушка думает, что она полежит немножко и сразу же встанет. Но вернувшийся Рамзес застаёт её крепко спящей. Юноша вновь на руках переносит подругу на свою кровать и  укрывает ласково покрывалом. До рассвета молодой фараон сидит в своём кабинете, разбирая свитки и бумаги. Мысли стаей птиц терпеливо наблюдают за ним, изредка вспархивая с насиженного места. Этот звук почти осязаем и Рамзес вздрагивает каждый раз, когда перо в руках вновь пляшет, чернильными росчерками придавая блестящему взгляду арабского скакуна всё большую пронзительность. Он отбросил государственные дела, чертежи и карты, доносы и письма, полностью погрузившись в рисование. Лошадь чем-то походила на Нубиту: такая же сильная, быстрая, умная, красивая. Такая свободная, не скованная никакими обязательствами. Настоящая. Юноша добавляет красивую уздечку. С султаном, камнями и бахромой — она легко ложится на изящную морду араба. Фараон думает, что при беге эта конкретная лошадь обязательно распустила бы хвост. Уздечки ему кажется мало и неширокую грудь скрывает ещё одно украшение. Оно золотое, тоже с перьями и бахромой, усыпано драгоценностями всех цветов и видов. Нагрудник неуловимо похож на тот, что у его коня, только меньше, изящней, тоньше. Такой подошёл бы домашней кобылице, красивой, той, что берегут как зеницу ока. Не её жеребцу. «Её», ударяет хлёсткой пощёчиной. Рамзес вдруг понимает, что в образе лошади действительно видел подругу. Да только вот Нубите золотая уздечка и изукрашеный нагрудник совсем не идут. Также, как не идут ей и тяжёлые, массивные украшения и дорогие шелка. Её не нужно пытаться превращать в домашнюю кобылицу, ведь уже взрослых лошадей, приручая, обычно просто ломают. Рамзес нетерпеливо встаёт, отодвигает бумаги и идёт к светлому проёму балкона. Юноша знает, как вернуть подруге силы.

***

— А теперь открывай! Широкая шёлковая лента, которой до этой секунды были завязаны глаза девушки, спадает, открывая до невероятного красивую картину. На лёгком покрывале стоит вино, фрукты и мясо. И тугой египетский лук, в колчане со стрелами, ощерившимися синими перьями лежит на новом, хорошей ткани тёплом плаще, скрывающем простые кожаные с серебряными вставками ножны, в которых покоится лёгкий, удобный, смертоносный меч. — Рамзес… — на глазах ведьмы выступили слёзы радости. Девушка подбежала к оружию, благоговейно его разглядывая, затем обернулась на дарителя, — Это… Спасибо! Они прекрасны! — Пустяки. Это ты ещё главного не увидела, — фараон разливает благоухающее вино по бокалам, передавая один девушке и залпом выпивает содержимое своего, не почувствовав, кажется, даже, вкуса. — Не стоит… Они, наверняка, безумно дорогие… — Нубита понимает что сказала глупость только тогда, когда Рамзес смотрит на неё с кислым выражением лица, — Прости… — Мне приятно делать тебе подарки. Они ведь тебе пригодятся. А насчёт цены… — теперь Рамзес смакует вино, явно наслаждаясь его вкусом с терпкими, пряными нотками, — не думай. Качество у стали отменное. Ешь, кстати. Ночь сегодня долгая. Но говорить о еде и не стоило — Нубита и так уже жадно набросилась на яства, наконец наедаясь вволю. Теперь, с покрасневшими от удовольствия щеками, горящими азартом глазами, девушка больше не была похожа на бледную тень. Исхудавшая от усталости два дня назад, сейчас она вновь разгоралась ярким негасимым пламенем. — Сегодня свежая ночь. В самый раз для охот и прогулок. — Если хочешь, давай поохотимся? — фараон закидывает в рот финик, закатывая глаза от радостного удовольствия, вызванного медовой сладостью фрукта. — Давай. Только, ты же помнишь, почему я у тебя уже третий день в гостях живу? Рамзес помнил. Помнил, как смаргивая слёзы к нему едва живая от усталости и боли притащилась Нубита. Как проклинала ливийские стрелы, засевшие в боку её гнедого жеребца, вставшего на дыбы и визгливо заржавшего, обезумевшего от жалящей бронзы, пробившей кожу и мясо. Сама наездница отделалась, можно сказать, лёгким шоком и пребольными царапинами, вокруг которых потом стали расплваться отвратительно-лилового цвета громадные синяки. Девушку спасла нелепость — солдаты посчитали её мёртвой и соваться на опасное расстояние к Гизе рядом с которой её преследовали, только для того чтобы забрать труп, не стали. — Помню. Подожди немного. Фараон бесшумно, одним гибким движением, как леопард, поднимается на ноги и исчезает в слабо зашуршавших кустах. Через некоторое время, Нубита не может сказать точно, по ощущениям прошёл час, а может быть просто слишком затянулась минута, послышалось упрямое фырканье и тихое, заглушённое песком и травой, поцокивание копыт. Она напряглась, чувствуя, что мышцы превращаются в туго скрученную спираль, в любую секунду готовые сорваться и, послав адреналиновый импульс по всему телу, заставить его взвиться в небеса. Девушка, вскочив, обернулась. Тихо звякнул выроненный из ослабшей мгновенно ладони бокал. Рамзес стоял, держа в обеих руках поводья одинаковых, словно две капли воды вороных жеребцов арабской породы и чёрной масти. Только один, тот что стоял справа, заплясавший от долгого стояния на одном месте угодил в россыпь лунного света и девушка увидела белое пятно на задней ноге. Почти незаметное, над копытом. Конь скосил на неё яркий, орехово-глубокий глаз, дёрнул той самой ногой, на которой красовалось беленькое пятнышко и высоко поднял голову, словно предлагая: «Смотри!» Это не надменно-гордый красавец главного казначея, не бешено-отважный скакун генерала египетских войск, не спокойно-рассудительный жеребец самого фараона, нет. Этот — станет именно её, Нубиты, другом и помощником, хитрым, сильным, стремительным, как бросок кобры. Тем, который сможет выжить с наёмницей, вынося её из-под града стрел и при этом оставаясь невредимым. Простая узда, лишь немного украшенная бахромой из шёлковых нитей, добротное седло, из которого при всём желании надо очень постараться выпасть… Как же они подходят её красавцу! Она очнулась только тогда, когда друг, передавая ей поводья, легко коснулся её руки. Не теряя больше ни секунды, уже вооружённая девушка взлетает на гладкую спину присевшего от неожиданности араба, заставив Рамзеса отшатнуться, и поднимает заплясавшую лошадь на дыбы. — На кого мы сегодня ведём охоту? — спрашивает она и не узнаёт своего голоса — весёлого, с оттенком страсти и азарта. Фараон не отвечает, и думает, любуясь стремительно ожившим лицом Нубиты, что она прекрасна в простой одежде, с натянутым луком в руках, с горящими бешеным предвкушением глазами, несущаяся в бескрайнюю даль ночной пустыни на чёрной как тьма лошади, когда её алые пряди путаются в ветре со смоляными прядями лошадиной гривы. — Рамзес! Ты в порядке? — лошадь ржёт, вертится, пытаясь скинуть всадницу, так долго не дающую столь желанную свободу изголодавшемуся по свежим порывам ветра существу. — В полном, — кивает ей юноша и, забираясь в седло, трогает пятками бока своего жеребца, послушного любым настроениям хозяина, — Едем к воде. Будем бить птиц. — Уж не на священных ли ибисов ты собрался вести охоту, фараон?! — притворно изумляется ведьма. Она знает, что ничего подобного не произойдёт, хотя бы потому, что друг всегда любил изжареных с острыми специями уток. И к спокойным водам Нила они сейчас несутся, почти не подгоняя лошадей, идущих почти вровень именно за утками. Но по пути к тихой заводи Нубита вдруг делает резкий поворот и Рамзес замечает, как сильно у подруги блестят в застывшую секунду глаза. Жеребец тяжело ударяет иссохшую землю копытами, а припавшая к самой круто согнутой шее девушка улыбается, в следующую секунду изо всех сил натягивая поводья. Распустивший хвост необъезженный вороной жеребец бьёт воздух ногами и звонко ржёт, пока внезапно не прыгает вперёд. — Какой же ты красивый… — шепчет ему в ухо наездница, разворачивая обратно, к Рамзесу. — Я вижу, вы уже поладили, — залюбовавшийся фараон успел напрочь забыть об охоте и теперь не отрывая глаз следит за каждым плавным шагом подарка, несущего его самую великую ценность. — А я вижу, что охота сегодня отменяется. И Рамзес знает, что сегодня, до восхода солнечной ладьи Ра они будут скакать по пустыне, любуясь горячими лошадьми друг друга и собственными тенями.

***

— Знаешь, мне иногда кажется, будто я живу… Не свою жизнь. Слишком уж я не вписываюсь в эту эпоху, слишком выделяюсь, как клякса на ослепительно чистом, сияющем до боли в глазах, белом листе, — Амис может быть и делилась бы дальше абсурдными предположениями, теориями, мыслями с бумагой или просто с пустотой тёмной комнаты, только… Пустота стала ей отвечать. — Ты живёшь свою жизнь. Это просто я изменила её, своим вмешательством в твою судьбу. Точнее — ты сама меня выбрала. Мелия вся вскинулась, оглянулась, пытаясь найти источник звука. — Я схожу с ума? — вновь грустно спросила девушка у пустоты. — Нет. Если кто-то из нас двоих и сумасшедшая, то это только я. От стены отделился тёмный девичий силуэт. Лёгкий стан, точеная фигура, скрещенные на груди руки. В слабом колебании взвившегося на несколько сантиметров огонька свечи Амис разглядела бледную кожу, которая впоследствии должна была стать бронзовой, кроваво-красные волосы и длинные одежды, никак не соответствующие тому веку, в который явилась знакомая незнакомка. Мелия отшатнулась, задев ногой свечу. Та упала, подожгла бумагу, пламя взвилось кругом, словно бензином на полу начертили какой-то непонятный узор. «Пентаграмма!» — прошибло черноволосую осознанием. Тварь, стремительно теряющая очертания лица и фигуры Нубиты дьявольски захохотала и бросилась на растерянно застывшую Мелию. Та заверещала, кинулась к двери, пытаясь выбить её, спасаясь бегством. За спиной демонический смех вдруг сменился жалобным хрипом, болезненным стоном и хрустом костей. Амис, медленно, с опаской, обернулась. Широко расставив ноги, словно пытаясь сдержать обезумевшее животное, настоящая Нубита изо всех сил налегала на рукоять тяжёлого чёрного хопеша, останавливая прущую на неё немаленькую тушу неведомого демона. — Я же тебе сказала: ты сюда и шагу ступить без моего ведома и разрешения не посмеешь! — удовлетворённо-зло прошипела она и выдернула оружие, позволяя мёртвой твари безвольно упасть на пол с потухшей пентаграммой. Услышав ошарашенно-безвольный стон у себя за спиной, наёмница, вытирая от крови хопеш, глянула на сползшую по стене безвольной от страха куклой Мелию. — Ты просто спишь. Не бойся — я ведь тоже сплю. — Что тут происходит?! — крик наконец вырывается из пересохшей глотки девушки. — Ты просто спишь. А я тебя защищаю. — А зачем…? Что я сделала такого, что ты — та, которую я узнала только благодаря выбору подарка на день рождения — вступаешься за меня в моём ночном кошмаре? Красноволосая закатывает глаза, улыбаясь, и отбрасывает хопеш. — Тебе ведь просто страшно, да? И Мелии кажется, что красноволосая тоже просто устала и запуталась. — Страшно. Не понимаю, что со мной творится… — Я тоже не понимала. А потом — попыталась принять. — Но я ведь схожу с ума, как это принять?! — Это не ты сходишь с ума, это мой кинжал, а точнее демоны, что долгое время пили напитавшую его кровь, пытаются сделать из тебя сумасшедшую. Ты — вполне нормальна. Уж точно нормальнее меня, — добавляет Нубита шёпотом. — Ну тогда пойдём, хоть чаю выпьем… — Амис думает, что если всё вокруг, это чистейшей воды абсурд, то можно предлагать любые абсурдные вещи. Ведь теперь это покажется, на фоне творящегося беспорядка, вполне нормальным. — Пойдём, — легко соглашается её личный ангел-хранитель, — Я с мёдом люблю. И с молоком.

***

На кухне никого нет, что в целом и не удивительно. Всем снятся разные сны и шанс на то, что ты увидишь несколько знакомых лиц сразу, просто ничтожно мал. Мелия достаёт из холодильника пакет молока, и мёд, с верхней полки шкафа. — Подожди, сейчас чайник согреется… — и чайник тут же пищит, закипая, — Быстро он… — Это ведь сон. Здесь возможно всё. Кстати, у тебя случайно нет имбирного печенья? Девушки, мило переговариваясь искали заварку, чашки, ложечки. Сошлись на первой кружке чёрного, а затем — каркаде. — Каркаде сделаю сама, — хитро подмигнула хозяйке кухни красноволосая, — Он у меня очень вкусный получается. — Тогда я пока сделаю бутерброды с маслом и вареньем. Печенюшек нету, всё съели ещё вчера. Тебе какое больше нравится, из инжира, или из айвы? — Давай айвовое. Я, кажется, его никогда не ела. Мелия, кивнув, намазывает на тёплый хлеб с подтаявшим маслом, айвовое варенье. Бытовые дела успокаивают и теперь, возможно, комната с пентаграммой не кажется такой пугающей. В девушке просыпается природное любопытство, и теперь она не прочь поглядеть на мёртвого демона со всех сторон. — Не думай даже, — на удивлённый взгляд, ведьма отвечает хихиканьем, — Не читала я твои мысли, у тебя на лице просто всё написано. Бегущая строка, это вроде так называется. Тебе интересно, я понимаю, — продолжает наёмница после недолгого молчания, — Но лезть в одну комнату к мёртвой твари опасно — с вероятностью в сто с лишним процентов её уже облгадывают демоны-падальщики. Это одни из самых мелких обитателей кошмарных снов. Но нападают всей сворой, поэтому особенно опасны для безоружных. — А что с кинжалом? — Амис морщится. Чай вышел слишком крепким и очень горьким. — А им ты могла бы отбиться. Но моё оружие в этом времени слишком опасно для того, кого оно не примет. Тебя — приняло. Не сразу, правда. Но пока оно не изведало страшной, большой крови, демоны всех времён и миров, хоть когда-то прикоснувшихся к кинжалу из светлой стали ему противостоять не смогут. — Что значит «большой»? — закрадывается в душу девушки подозрение, смешанное со страхом. — То и значит. Пока он не свёл владельца с ума настолько, что им он убил кого-нибудь. И оставил кинжал в ране, давая напиться и вытянуть всю кровь с остатками жизни из трупа. Даже по неосторожности, если будет смертельно ранен кто-то другой — он не выживет… Ой, извини, чего это я тебе своими страшилками голову морочу! Допивай чай, сейчас я тебе каркаде заварю! И снова они улыбаются друг-другу, забывая обо всех страшных моментах этого сна. — А расскажи про Египет? — Ты живёшь в Египте, только три тысячи лет спустя, чем я могу тебя удивить? — возражает, приподнимая бровь, Нубита. — Про свой. Какой он для тебя, Рамзеса… В конце концов Египет я всегда любила Древним. Он загадочен и полон мистики… — Для тех, кто живёт в новый век — не спорю. А для меня… — синеглазая грустно вздыхает. И рассказывает про Египет. Она упоминает и величие дворцов Мемфиса, и безжалостность кровопролитных войн с хеттами и ливийцами, говорит о битве при Кадеше, в которой вела на выручку фараону легион Птаха, молясь и проклиная всех богов, безжалостно гоня лошадь, лишь бы успеть. Не упустить тот момент, когда будет уже поздно и вместе со смертью Рамзеса ll обрушится всё Египетское царство. Нубита прикрывает от удовольствия глаза, когда вспоминает о ночных охотах с другом, украдкой, с балкона, сбегавшего из своих столиц-крепостей. Как весело было тогда бить птиц, антилоп и львов, чтобы потом отведать изжаренное на костре мясо. Правда, животных после этого было очень жалко, но вино глушило всю боль. Да и лучшей наёмнице не к лицу плакать над изящной антилопой, бьющейся в предсмертной агонии. Но она плакала, украдкой от Рамзеса стирая слёзы, а тот говорил, что боль в себе держать нельзя. — А потом мы пили вино, ели фрукты, скакали по пустыне — чтобы думать что ночь ещё долгая и мне нескоро придётся на рассвете скрываться за песчаными барханами, чтобы однажды погибнуть, а ему — возвращаться в душные комнаты богатых дворцов, чтобы властвовать и искать хоть малейшую весточку обо мне. Нубита плачет, вспомная, как рыдал её возлюбленный друг, вонзая кинжал ей в сердце, как выл от боли в склепе над хрустальным гробом, в котором лежала она — холодная, мёртвая, убитая тем, кто любил её больше всего на свете, и любившая его больше жизни. Сошедшая с ума, проклятая всеми богами, не принятая ни Небесами, ни Дуатом, привязанная душою к чёртовому кинжалу — рыдавшая неслышно вместе с ним. Обнимавшая иногда незримо Рамзеса, укрывавшая его теплом своих остывших, прозрачных и невесомых рук, а после смерти того, кратко улыбнувшаяся его душе однажды. Им не суждено было быть вместе, пока существует проклятие кинжала. Но обе души поклялись ждать и дождаться наконец того часа, когда ни титул, ни воля богов уже не смогут им помешать быть вдвоём на всю оставшуюся вечность. Наёмница улыбается, говоря о том, как замечательно ощущение того, что ты наконец нашёл человека, с которым можешь поговорить, за те долгие три тысячи лет вынужденного молчания. Как это приятно, чувствовать тепло живой души. И ещё, как приятно, когда тебя с искренним интересом слушают. Мелия разделяет её восторг и улыбается, выпивая десятую, кажется, чашку каркаде.

***

Унеси меня далеко, за десяток границ, И заставь забыть, кто я на самом деле. Испишу я с тобой много сотен, тысяч страниц, Унеси только прочь, от боли в душе и теле. Мой прекрасный скакун, унеси меня далеко. С чёрной шерстью и карим взглядом, И с ногами, летящими так легко, Не касающимися словно песков жёлтых рядом. Унеси туда, где правит предвечная Тьма, И туда, где светло, где солнце не знает Ночи. Я прошу, спаси, сохрани меня, От злой хеттской стрелы с наконечником острым очень. Впереди дорога, каменистый путь, Я певец свободных путей и удачи. Я туда, где нет жизни людской несусь, И гуляю, у кромки морской маяча. Я с волнами штормящими в море на короткой гуляю ноге, Игнорируя песок и кровь, остывающую на камнях. Ржанье конское слышно где-то там, вдалеке, И раскатистым громом оседает тихо в горах. Километры пройти я могу не уставши, А потом окунуться в штормящий залив, И остаться там, навсегда пропавшей, Будто камнем со скал броситься вниз. Обгоревшие ноги изрезаны, сбиты в кровь, Да настолько, что солёной водой прижигая, Я шиплю от усталости, морщусь от ран и вновь, Лежу на волне, от дневного броска отдыхая.

***

— А это… — за окном брезжит рассвет, когда наконец Амис не успевает договорить. — Ночь кончается, Мелия. Проснёшься и ничего не напомнит тебе о кошмаре. Мы ещё увидимся, поверь мне… Чистой рукой, незапятнанной кровью, мёдом и чаем Нубита ласково коснулась лба Амис и та, успев подумать, что для наёмницы у девушки очень нежные и мягкие руки проснулась, осторожно открыв глаза и садясь на кровати, недоумённо оглядывая всё пространство комнаты. Ничего… Как будто и не было ночного ужаса и милых посиделок за кружкой сладкого чая. — А… Точно, Нубита ведь говорила, что в реальности ничего не будет… А во сне наёмница печально улыбнулась. — Да… У меня очень мягкие для наёмницы руки. Может быть они мягкие оттого, что меня вспоминал Рамзес… — пробуждаясь, прошептала красавица. Каждая из них проснулась. Обе — недоумевая, не понимая, что же им приснилось. Обе — в своём времени, мистическим образом ещё не успевшим смениться на последующее, обе — не постаревшие ни на секунду и обе — увереные что прожили по несколько тысяч лет. Обе — уверенные что понемногу сходят с ума и лишь одна, всё больше осознающая, что живёт не в своём времени. *** — Точно, надо ведь позвонить маме, я обещала, а сама отрубилась. Амис нащупывает под подушкой телефон с давно доигравшим видео с красивой музыкой, помогающей обычно легко и быстро уснуть, а сегодня наславшей странный кошмарно-милый сон. Но мама на рассвете, наверное ещё спит, да и ей бы не помешало отоспаться после метаний страшного видения. И поэтому Мелия с чистой совестью обратно засыпает. Потому что так надо — зачем лишать себя удовольствия? — Приснится же такое, — бурчит она полусонно, хотя половину сна уже точно забыла. Она не знает, что наёмнице, душа которой будет заключена в кинжал, но сейчас ещё живой и невредимой, снился точно такой же сон. Но та, которая о кинжале ещё даже не слышала, просто перевернётся на другой бок и будет любоваться луной. А рядом будет тихо дышать спящий Рамзес. И, чтобы не потревожить его сон Нубита тихонько выйдет на балкон. Девушка хочет запомнить Гизу такой — красивой и спокойной. Потому что она может не вернуться. И это самое страшное.

***

Они расставались у большого бархана, с краями, будто бы срезанными острым ножом. Опять ночь, душная, египетская, с только начавшей убывать золотой луной, едва поднявшейся над пустыней. Фараон ненавидел эту проклятую ночь, а закутавшая лицо и волосы в непрозрачную ткань и укрывшаяся плащом Нубита, привыкшая ко всему, кроме прощания, тихо молчала, пытаясь сдержать пребольные слёзы и спазмы в горле. Нубита просто не знает, что говорить, и что она успеет сказать, пока не заревёт как маленькая девочка, у которой отобрали любимую игрушку. Вороной под ней уже не пляшет, или привыкнув к хозяйке, или интуитивно чувствуя всю тяжесть момента. На небе сияют звёзды, а луну иногда скрывают редкие рваные облака. — Знаешь, кто-то сказал мне однажды… Что прощание сродни несмертельной, но чувствительной ране. Особенно если человек, с которым тебе приходится прощаться, очень дорог твоей душе. Ты ходишь потом, живёшь, но тупая фантомная боль всё равно остаётся с тобой навсегда. А когда человек, которого ты ждал, приезжает, рана затягивается сама собой и шрам сводится до чистой кожи… Они всё же останавливаются у злополучного бархана и лошади устало качают головами, стараясь не смотреть друг на друга. Нубита смотрит на луну. Куда угодно, лишь бы не показать свою слабость тому, для кого она всегда старалась быть сильной. Не разочаровать. Фараон и наёмница тихо разворачивают жеребцов в разные стороны, трогая поводья. И тут один из них протяжно, жалобно ржёт. «Прощается…» — одновременно приходит во все четыре головы общая, одна единственная мысль. Они все плачут. Каждый по своему, но все — обжигающе горячими, сжигающими кожу и душу слезами. — Рамзес, почему именно синие? — хрипло от долгого молчания спрашивает уже наёмница, оборачиваясь и всё же на некоторое время останавливая вороного. Тот замирает. И видят боги, Рамзес благодарен за этот вопрос. Он разворачивает коня и, подъезжая к подруге, крепко обнимает её, шепча на подруге ухо: — Потому что твои глаза — как синие лотосы. Потому что он тебе идёт. Потому что ты им меня поразила, и я подумал, что символично будет сделать оперение твоих стрел тоже этого цвета. «Обещай мне не плакать, услышав знакомую песню. Обещай никому ничего не сказать. Обещай не забыть обо мне и свою безмятежность, Ты тоже запомни со мною, лишь после — прощай. Обещай мне, прошу, не погибнуть у хеттов, Обещай, умоляю вернуться ко мне живой! Обещай не сойти с ума так небрежно, Словно это игра, и ты в ней простой игрок. Ты балладу эту прочтёшь быть может. Обещай проронить над нею хотя бы слезу… Я пишу под луной, и я вижу твой морок, Я боюсь, что тебя никогда уже не спасу… Так прощай, Золотая, пусть боги сведут наши тропы! Синих стрел я хранить буду дерзко колчан, И меня никто за тебя не осудит. Только ты возвращайся когда нибудь к нам…» Рамзес смотрел на удаляющуюся и с каждой секундой становящуюся всё меньше фигурку и всё думал, что она никогда не услышит этой баллады, прочитав её в свитке папируса на дне колчана. Эту балладу споют разве что лишь после её смерти и смерти его. Чтобы никто не узнал, кому была посвящена эта песня. Рамзес смотрел на удаляющуюся фигурку и думал, что мог бы её остановить. Уговорить не делать того шага, который обязательно когда-нибудь приведёт его горячо любимую подругу к гибели. Рамзес смотрел ей вслед. И у него разрывалось сердце.