У арабского скакуна хвост петушиный

Кап, кап, кап. Кап. Кап… Тишина. Потом слышится журчание воды, видимо ночной посетитель ванной комнаты уже не опасается, что может потревожить сон кого-нибудь из спящих, по его мнению, обитателей этого дома. «Наверное родители приехали…» — отстранённо подумала Мелия, отбросив попытки нарисовать пейзаж ночного города и сокрушённо покачав головой. Пейзажи у неё получались хуже, определённо хуже животных или тех же натюрмортов. Во всей картине девушке нравилось только небо, да и то, только из-за изображённых на нём более-менее реалистичных звёзд, — «Ну ничего, может покажу маме, она скажет где недочёты, может быть даже немного поможет подправить эту чёрную громаду.» Город получился неживым. Просто массивная груда прямоугольников с редкими переливами от иссиня-чёрного, к простому чёрному цвету. Не спасали даже золотистые проблески окошек, в которых, не смотря на поздний час, ещё теплились огоньки ламп. И Мелии вдруг показалось, что весь мир, всё человечество, очень похоже на тёмную махину ночного города. Золотые прямоугольники окон — редкие, талантливые, «светлые» люди, искренне желающие помочь миру, неизбежно катящемуся к своей гибели. Желающие «осветить», подарить свет «погасшему» когда-то давным-давно человечеству. Не дать потеряться в круговороте безжалостной жизни. Может быть тот, едва заметный отблеск старой лампы, помогает не заснуть студенту, находящемуся на законных каникулах, но упорно учащему иностранные тексты, математические формулы или биологические термины. Может быть, то, ярко освещённое окно, скрывает от холодной и бесстрастной ночи поэта, будущего великого композитора, или писателя? Мелия не знала. Она тихо потушила свечи, даже не поморщившись от обжигающего прикосновения огня к уставшим держать кисть пальцам. Мелия очень устала, но сдаваться она просто не имела права.

***

А время, медленно, но верно, переваливало за полночь. Джон, Астарта и Амис уютно молчали на кухне, держа зажжёнными лишь дающие неяркий, словно бы приглушённый свет лампы. — Йогурт? Я не ослышалась? Женщина закатила глаза. — Это означает, что йогурт вы за три дня успели выпить, да? — Ма-ам… — Амис, извиняясь, улыбнулась, — Только сегодня вечером с ребятами допили. Может каркаде? — Сгодится и каркаде. А бутерброды с айвовым вареньем? — Астарта хитро прищурилась, подмигнув мужу. Мелия, с улыбкой залезши на верхнюю полку за лакомством, побледнела, словно смерть. — Мел? — Джон подскочил к дочери, готовый поймать её, если девушка вдруг упадёт, оступившись. — Варенье… Банка с вареньем была пуста ровно настолько, насколько пустой Мелия и поставила её в шкаф после ночного чаепития с наёмницей во сне. — Что, «варенье»? — мужчина удивлённо погдядел на банку. Ну, подумаешь, варенья почти на донышке, что могло так напугать дочь? — Нет-нет, пап, ничего… — оправившаяся от шока, Амис улыбнулась и набралась сил взять наконец злосчастную банку, — Кому-то сегодня достанется инжировое! — Пойдёт. Всё равно вкусное, хотя и непривычное. И они, тихонько переговариваясь, хихикая, улыбаясь одними глазами, сидят на кухне, пока звёзды не начинают блёкнуть. Сидят, попивая чуть кисловатый отвар насыщеного цвета, похожий на тёмную, яркую шпинель и закусывают его бутербродами с вареньем из сладкой айвы и инжира. Мелия произносит: — «Endless summer», — и смеётся. Астарта вторит ей, и бурчит, словно не веря: — Так уж и бесконечное. Сейчас ведь Излом осени, Мел. — Какая разница? — возражает дочь, уверенная в своей правоте, — Пусть будет хоть середина зимы, лето, оно ведь в сердце. Пока ты творишь, горишь, помнишь — оно никогда не угаснет! А если застынешь, впустишь в себя песни холодных ветров и ледяного мороза — тогда, ясное дело, уйдёт и лето. Астарта улыбается, капитулируя, и признаёт правоту дочери. Она ведь это знает, не может не знать, как любой человек, со всей страстью отдающийся любимому делу. А Джону просто нравится наблюдать за этой домашней, семейной перепалкой, когда все являются лишь сами собой, нет никаких ролей и посторонних масок. Он любит иногда понимать, что всё хорошо, что так будет всегда и не глотать судорожно воздух, когда встанет солнце, освобождаясь от липкой, удушливой тени кошмара. Ничего идеального не бывает, ему ли не знать… Но в идеальности ведь нет жизни и смеха, счастья и боли, эмоций и чувств. И Джон забывает, что хотел сказать, когда понимает, что все наслаждаются этой маленькой, их собственной идилией — полночным чаепитием. Но звёзды блёкнут, и даже таким закоренелым совам как Мелия, его жена и он сам, уже очень хочется спать.

***

— Ха-ат. Сонное посапывание ненадолго прерывается, девушка дёргает уголком рта, но не просыпается. Амис сидит с хитрой улыбкой в изножье её кровати с кистью в руках. Любимой кистью, которой она никогда не рисовала, боясь испортить, только гладила ворс мягкой девятой белки, успокаивая расшатанные нервы и жажду стремительного полуполёта-полубега. Чёрно-бурая, со светлыми участками, шерсть легко касается обнажённой бледной пятки, проводит по ней, дразняще, и отстраняется, когда ступня дёргается, в попытке уйти от щекотного прикосновения. Мало кто знал, что даже у неприступно-холодной с чужими красавицы Анат было слабое место. Пятки, щекоча которые, можно было добиться от неё сведений больших, чем даже под самыми страшными пытками. Ступня наконец слишком резко дёрнулась под одеяло, и Амис поняла, что подруга проснулась. — Если ты сейчас опять «обрадуешь» меня половиной шестого утра, то я, пожалуй, защекочу тебя до смерти, — почти натурально, с напускной злостью, угрожающе прошипела та. — Обрадую. Полдевятого. Вставай, засоня, пошли в магазин. — А заче-ем? — вот теперь, откидывая льняные волосы себе за спину и садясь в позе заинтересованной гаргульи, Анат улыбалась. — За аквагримом. А потом за йогуртом и айвовым вареньем, — заговорщицки помолчав, хозяйка кисточки, проходившейся теперь по красиво, нежным цветом чайной розы, краснеющим изящным скулам, добавила, — А ещё гранатом и финиками. Пойдём! В рассветном мареве, когда не успело ещё встать солнце, но с розово-золотыми уже облаками и нежно-голубым небом, вниз по улице бежали две подруги, взявшись за руки, чтобы ни одна не отстала, запыхавшись. Одна — бронзовокожая, с размётанными по плечам волосами цвета воронова крыла и глазами, тёмными, шоколадными, в которые глянешь раз — и утонешь навсегда. И вторая — с кожей молочно-золотой, несколько потерявшей свой благородный испанский оливковый цвет, светло-льняными локонами, мягкими, как лучшие, качественнейшие шелка Поднебесной, и цветом глаз, светлым, голубым, почти прозрачным, как морская вода, утекающая сквозь пальцы. Они бежали, почти в ногу, взявшись за руки И встающее над Египтом ноябрьское солнце отражалось в их глазах, цветными бликами падало на стены сонных ещё домов не проснувшегося до конца города. Освещало всю почти пустынную сейчас улицу, прорываясь сквозь их сердца, усиливавшие свет во много раз, так, будто были сделаны искусным мастером, из глыбы горного хрусталя. Солнце путалось в прозрачных стенках, становилось всё ярче и наконец вылетало золотыми крыльями у них за спиной, ослепительными настолько, что любой бы вышедший на балкон человек, отвёл бы глаза, не в силах смотреть на столь чистое сияние. А после — улыбнулся. Ослепнуть бы, ради хоть одной секунды, когда можно было глядеть на почти летящих на золотых крыльях девушек стоило. Определённо — стоило.

***

— Пап, кем хочешь быть ты? — вернувшиеся с продуктами и аквагримом девочки решили устроить вечеринку, но не переодеваться, чтобы войти в образ, а нарисовать на лице и руках, словно проступающие сквозь кожу, чешую, язычки пламени и прочие знаки, указывающие на сущность преобразившегося. Так, ставшая сильфидой Хат, танцевала с духом драгоценных камней, похожим, несколько, на дракона, Яхом, русалка-Астарта уплетала гранат и финики на пару с огненным Акеллой, ставшим духом пламени — пятнистой саламандрой, остались с нераскрашенными лицами лишь Джон и сама художница, на руках уже нарисовавшая себе волчью шерсть. — Па-ап? — Орлом… — мечтательно протянул мужчина, — Чтобы парить в небесах, и чувствовать, что ты свободен. — Тогда садись, — серьёзно кивнула та. Она поняла, что имел в виду отец, но сделать с этим что-либо была бессильна. Поэтому ей осталось разве что подарить слабое утешение, сказку, собственноручно написанную ею, нанесённую на загорелую кожу широкими мазками. И орёл, взмахнув наконец широкими крыльями, унёсся прочь, привлечённый запахом сочных гранатовых зёрен. А Амис, вздохнув удовлетворённо, взяла зеркало, не переставая улыбаться, пока рисовала себе другое лицо, думала о кинжале, который утром она обнаружила на своём столе. Она была счастлива. Всегда. И счастливые улыбки преобразившихся родителей и друзей стали для неё лучшей наградой. А спустя полчаса с мордой волка, украсившей янтарными глазами с бликами луны в них её лоб, Амис была очаровательна. Перья, бело-бурые, соколиные, украшали волосы предводительницы какого-то индейского племени Северной Америки. Не хватало только копья и мустанга, да только это было уже не важно. Важно было только то, что мама разливала по чашкам ароматный чёрный кофе. Кто-то добавлял сливки, кто-то — сахар. И одна чашка ждала её — лично её — Мелию. И её встречали, как победительницу, поднимали заздравные кубки, словно дружина северного конунга или ярла славила своего предводителя. За столом царила атмосфера счастья, веселья, дружбы… И, Амис вдруг остановилась, резко дёрнув поводья колесницы мыслей. Слово, всё ускользающее до того момента от её сознания, оказалось так близко, звучало так сладко, будто было тем самым кунжутным печеньем, которым девушка-волчица заедала горячий глоток сладкого кофе. … доверие. За столом царило именно оно, проскальзывая в анекдотах, блеске глаз, звуках голосов, тональностях смеха. Счастье — слово, которое многим скажет абсолютно разные вещи. А вот доверие — то, без чего счастье никогда не будет полным. Нельзя ведь опираться на оконную раму, постоянно думая что она не выдержит твой вес и ты полетишь вниз с третьего этажа, или не доверять прохладному стеклу, считая, что вот сейчас оно треснет и порежет острыми осколками твоё лицо. Нет, ты доверяешь подоконнику, когда закутываешься на нём в плед, попивая горячий какао и глядя на белоснежные хлопья, густо валящие за окном. Без доверия очень сложно жить, но ещё сложнее — когда его предают. Но думать об этом не хочется. За столом ведь так уютно, и витает необъяснимо-сладкий для всех по-разному запах так часто повторяющегося слова «счастье»…

***

Братья сидят в полутемной комнате и, напевая какие-то неизвестные мотивы, плетут косы. По очереди. Сейчас — очередь Яха. Он перебирал в руках медные волосы брата, заставляя иногда Акеллу блаженно щуриться. Ихи искал красивые бусинки и пел, передавая, изредка, украшения брату. — Знаешь, мне временами кажется, что все моменты жизни похожи на эти самые бусинки. Какие-то потемнее, какие-то потусклее, — Ихи прерывается на секунду, ластясь к ласковым ладоням, как сытый кот, — а некоторые наоборот — яркие и блестящие. Все ощущения, как россыпь бусин в сложной причёске жизни. — Интересная мысль. А что тогда в красивой причёске цепочки и нити жемчуга, или ленты? — Судьбы. Переплетения чужих жизней, встречающихся нам на протяжении всего пути. Главная — наша. А цепочки и жемчужные нити — чьи-то, может быть тех людей, что особенно дороги нам. Иногда цепочка ржавеет и ломается, а нить может лопнуть, истончившись или сгнив. Люди или умирают, или предают тебя, оставляя в одиночестве. И только самые верные, тонкие, незаметные, как волосок, разгораются золотым пламенем, не обжигающим, но способным согреть. Сплетаются в отдельную косу и тесно перевиваются с лентой твоей судьбы, иногда вплавляясь в неё изысканным и сложным узором. Братья ненадолго замолкли. Они вслушались в скрип ветра, оглянулись друг на друга и Ях уткнулся медноволосому в плечо, щекоча прикосновениями ресниц. — Ты чего? — встревоженный голос Ихи прозвучал нед самым ухом, — Эй! Я что-то не то сказал? — Ничего. Просто ты тёплый. Можно я так немного посижу? — голос звучит глухо, срывается, выдавая полуправду. Акелла оборачивается, крепко обнимая Яха, и неосторожно вырывает из руки брата косичку, которую он только начал плести. В конце концов, это была даже не косичка — так. Несколько прядей, всего лишь раз переплетённые. — Посиди. Но так ведь теплее? — и блондину не нужно смотреть на рыжего, он ведь и без этого знает, что тот улыбается. Прохладный сквозняк зря бъётся вокруг братьев — незримая сфера, свитая из золотых нитей и разнообразных бусинок охраняет тепло и не даёт пробраться внутрь холоду. И им кажется, бужто эта сфера осязаема — Ихи слышит как потрескивает иногда язычок пламени, разгоревшийся из особенно яркого воспоминания, Патрокл чувствует тепло, которого ему иногда так не хватает. Но стоит дёрнуться, вслушиваясь в звук или ластясь к эфемерным ласкающим рукам, как видение исчезает, мелькая на периферии зрения. Становится миражом, на который натыкаются уставшие путники, часто путая его с оазисом. Но какая разница, если есть человек, которого ты можешь обнять? И он обнимет тебя в ответ.

***

— Макияж — не моё! — уныло заявляет Хат, откладывая кисточку.и расстроенно глядя на по-вампирски белую щёку. — Нет, твоё, просто ты немного переборщила с пудрой. Или, из этого можно сделать кое-что красивое… Хочешь сегодня побыть кицунэ? — Это те красивые лисички с девятью хвостами и запасами вековой мудрости, которые водятся на Дальнем Востоке? — вспыхнувший в глазах энтузиазм и выпаленная на одном дыхании фраза, сказали всё за себя. Анат не пришлось даже говорить вслух две заветные буквы, её, наконец ожившая после кислой мины, улыбка, лихорадочный блеск голубой радужки и дёргающиеся куда-то не туда руки, угрожающие сбить со стола пудру, тени, румяна и кисти… О, да Хат определённо хотела стать кицунэ, хоть на денёк примерить маску очаровательной колдуньи. — Тогда смывай пудру, будем краситься по-новой. «Мицелярку, завтра, мне видимо тоже придётся купить…» — почему-то эта мысль не приносила раздражения или какой-нибудь ещё эмоции отрицательного спектра. — Кстати, предупрежу, что в макияже я знаюсь меньше, чем в аквагриме, да и рисунки, стрелки и вообще всю эту лабуду красивую будем делать примерно, да и вообще, фэнтезийно. — Я тебе доверяю. В конце-концов это не так сложно, надеюсь не как с волосами два года назад обернётся. О-о-о… Анат права, тот случай был намного более фееричен. После этого, обе поклялись, что ради безопасности себя и всех окружающих, подружками типа: «стилист и визажист в одном флаконе», они никогда не станут. А дело было вот в чём. Хат захотелось небольшого разнообразия в своём образе. Именно — несколько цветных прядей и длину чуть покороче. Хотя, куда же короче — на тот момент у светловолосой красавицы волосы были всего лишь до плеч. А не найдя в обоих домах краски для волос и за неимением средств для покупки, выбор у девочек был невелик. Гуашь. Которая оказалась слишком ядовитой для нежных локонов и спустя получаса высыхвния в фольге на солнце просто сожгла эти несколько прядей и категорически отказывалась выводиться с остатков волос в течении нескольких месяцев. После этого родители покупали Мелии только аквагрим и учили рисовать на бумаге и коже. А макия-аж… Это было что-то абсолютно новое. Да ещё и на половину лица, этакой вычурной венецианской полумаской. Мелия неспешно провела тёмной краской разграничение, скошенное, начинающееся от верха виска, захватывающего левый глаз, половину носа и самый уголок губ. Кисть, приятно холодная, заставила подругу вздрогнуть. — Неудобно? Мокрая, извини. — Нет, я от удовольствия, — Анат блаженно прикрыла глаза, — И немного от волнения. Ты же поможешь? Я в макияже — полный ноль, помнишь ведь. Знаю только, что тушь — для ресниц, а помадой можно заменять румяна. В небольших количествах. Они улыбнулись, глянув друг другу в глаза. — Чем смогу. Хотя, на самом деле, ты помнишь, с этим у меня дела обстоят ещё хуже. Я же не крашусь почти — разве что глаза углём подвожу или гримом рисую. Да и по большей части — мастер класс по использованию косметики, это к маме. Кстати, ты лису какую хочешь? Янтарную или Жемчужную? — А разница вообще есть? И в чём…? — Хат мифологией увлекалась не настолько сильно, как подруга, поэтому вопрос, ненадолго, ввёл её в ступор. — Одна использует огонь, а другая — иллюзии. — Ого! — голубые глаза мечтательно закатились, — Давай с иллюзиями. Мне она уже нравится… А откуда ты, кстати, об этом знаешь? — Гхм… — Ой. Точно… А с моей половиной что делать? — в голосе зазвучала паника. — Бери хайлайтер самого светлого тона, осторожно наноси на участок и самое главное, за линию не заходи, — с высунутым от усердия языком пробормотала уже начавшая рисовать Амис. Пройдясь пару раз пустой кисточкой из-под пудры по чуть посветлевшей щеке, брюнетка быстро провела несколько кривых, впоследствии ставших хвостами и спиной лисички, скачущей в окружении золотых звёзд и мотыльков. Серебристая шерсть иногда темнела, переливаясь перламутром, иногда как-будто светилась, светлея. Мудрая, лукавая, живая кицунэ, моргнув хитро прищуренным изумрудно-жёлтым глазом, села, обернула лапы тремя хвостами, а остальные шесть распустила за спиной, будто павлин. Мелию прошиб холодный пот. Она моргнула, помотала головой, но видение не исчезло. Оставалось только признать, что творение живёт независимо от мастера, впитав через краски и нежные, лёгкие, стремительные в порыве вдохновения прикосновения кисти какую-то частичку души своего Мастера. «Я точно схожу с ума!» — пришла чёткая мысль, когда лиса принялась играть со своими хвостами, окружённая ночной темнотой и сонмом огоньков-иллюзий. Время… будто остановилось, хотя в это и нельзя было просто поверить. На кухне что-то упало, с громким звоном разлетевшись на мелкие фрагменты, выводя Амис из секундного транса. — Ме-ел, а я с пудрой снова не переборщила? — пристально, скашивая глаз, глядя в зеркало, протянула подруга. Глянув на «полумаску», художница кивнула. — Вполне удовлетворительно. Теперь бери какую-нибудь естественно-светлую помаду. На губы. Я тебе стрелку нарисую — закачаешься! — Да уж понятно, что не «забъёшь»… — хихикнула Хат. Стрелка стала ветвью дерева с чёрно-белыми листьями, поблёскивающими серебром. «Упс… Увлеклась немножко…» — всплыло шальное осознание. — Ну, принимай работу, красавица! Жемчужная кицунэ, собственной персоной! Серебристая юбка с тихим шорохом проползла по полу. В большом зеркале, в половину стены, отражалась одновременно и Анат, и не она, превратившаяся в царицу Дальнего Востока. Покрутившись туда, обратно, оглядела лицо, от правой половины которого, с лисицей, оказалась в восторге, провела рукой по причёске с любимым гребнем и застыла, с открытым ртом. — Мелия… Ты настоящее чудо! Как это красиво! — Не смущай меня… — порозовевшая от смущения Амис, довольным взглядом обводила свое творение, — Знаешь, всерьёз подумываю о том, чтобы сменить решение о подготовке на исторический… — Но это ведь твоя мечта! А наведение красоты может быть твоим хобби… — Да… В этом ты права. Спускайся, я сейчас приду! На свой макияж времени уже не было, да оно, собственно, было и не нужно. На скорую руку соорудив причёску, скреплённую лишь шпильками с ало-золотыми цветами, облачившись в огненно-рыжую, воздушную от обилия фатина юбку, под цвет топа с открытыми плечами, и лихо сбив на бок лисью маску с язычками пламени, Мелия спустилась к поджидавшей её подруге. Так, две крайности, подчас помогающие друг другу найти балланс, и иногда сливающиеся в одну, переливающуюся серебряными и золотыми бликами, вышли в мир, чтобы принести вместе с собой в серые сумерки, яркую магию, оживляя чудеса, дремлющие в старинных балладах, неслышными тенями бродяшими по закоулкам человеческой души. А в опустевшей комнате, в зеркале, безмолвно улыбнувшись пустоте, отражалась, сверкая агатово-чёрными глазами, госпожа Страны Вечности из выдуманной, почти никому неизвестной сказки-легенды. Красавица, вернувшаяся, наконец, в Египет. Царица ночи, владычица звёзд. Прекрасная чародейка — Тьма.

***

На шестой день каникул нервы всё-таки сдали у всех. — Ну давайте хоть «Мстителей» посмотрим?! — завопил Джон, весь прошлый вечер гордившийся и любовавшийся дочерью и ее подругой в образах, наинеобычнейших в условиях Ближнего Востока. — Скучно. Смотрели сто раз, — вмешалась Мелия, не терпящим возражения тоном, — «Шерлока» тоже, это твой любимый сериал. — «Гарри Поттер»! — Тысячу, — Астарта. — Что? — Тысячу раз смотрели, — лёжа на диване и безжизненно пялясь в потолок произнесла женщина. — Тогда «Благие знамения», — вклинилась Хат. — Это по книге ещё? «Благие Знамения или Добрые Предзнаменования» Терри Прачетта и Нила Геймана?! — из-за дивана вынырнули, звеня украшениями в белых и медных косичках, головы Акеллы и Патрокла. Очень подозрительно похожие на двух главных героев тех самых книги и сериала. — Вы читали? — Мелия подала признаки жизни, допивая ледяную воду, — Дадите потом, если книга ваша? — Разумеется, — хором уверили девушку братья, — Кстати, Хат, ты пока ищи сериал, мы на телевизор потом выведем. — Подождите! — вмешался Джон, подмигивая каким-то особым образом жене, — Мы можем быстро собрать проектор и устроить себе личный кинотеатр. — Правильно… — женщина вскочила, прикладывая к голове холодный телефон и ринулась к антресолям, искать белую простынь, — Мел, веди в нашу спальню. Она гостинной ничем не уступит, а у нас ещё и шторы тёмные, и кровать широкая… Давайте, делайте бутерброды пока, воду запасайте, а мы идём мастерить кинотеатр! И действительно, пока Хат искала сериал, а Акелла помогал Амис с закуской на всё время просмотра, за сорок минут Джон успел раздобыть линзу от лупы и несколько коробок, пропилить в них нужные отверстия и приладить почти готовую конструкцию на тумбочку, с которой проектор и будет светить на, простынь, которую Астарте на стену помогал вешать Патрокл, запоминавший все бытовые хитрости. — Мы готовы! — торжественно объявила девушка, неся в охапке стаканы и несколько графинов воды, молясь всем божествам, чтобы только их не уронить. Две тумбочки быстро освободили, соединив в подобие стола, и водрузили на них целый полк посуды и поднос бутербродов на любой вкус! — Итак: НАЧАЛИ! — прогремело хором и первые слова сцены идущей перед титрами потонули в громогласном хохоте. И небольшой, но безумно увлекательный сериал, всего из шести серий, сумел завладеть вниманием и взрослых и подростков нвстолько, что в перерывах на «рекламу» начинались жаркие споры и обсуждения, в течении которых имнимум половина графина выпивалвсь каждым из обсуждающих. Мелия просто наслаждалась. Да и носила воду, следя за свои физическим состоянием, определяя безошибочно, насколько сильны будут споры на следующей «рекламе». Что ж, стройность после этого дня и невиданная доселе быстрота ей гарантированы. «А ведь Кроули с Азирафелем смогли остановить Конец Света лишь потому, что всё-таки, несмотря на все разногласия, были друзьями! Они помогали друг другу всегда, поддерживали даже те идеи, которые казалось бы, на первый взгляд, абсолютно провальны! В конечном счёте, ангел и демон спасали жизни один другому на протяжении ШЕСТИ ТЫСЯЧ лет! Да это даже не период о котором я знаю благодаря Нубите! А после они ели блинчики или выпивали по бокалу вина в книжном магазине Азирафеля… И мы с ребятами сможем так же! Когда нибудь. Обязательно!»

***

Где-то в Стране Вечности, а может быть и на Небесах, или там где по поверьям располагается Эдемский сад, стояли две фигуры, как инь и ян противоположные, но вместе с тем и неуловимо похожие. У одной в волосах путались бусины, у другой — венчала их диадема. Красноволосая стояла в белом, держа в руке свёрнутый плащ, тёмно-синий, царица же была облачена в чёрные ткани. — Как думаешь, что случится дальше? У тебя ведь есть дар пророчества, посмотри в будущее. Хотя бы ради интереса! — подначивала Нубиту Тьма. — Мы ещё об этом наговориться не успели, а ты меня обратно в кинжал хочешь отправить?! Ты меня настолько не любишь?! — шутливо возмущалась та. — Ну не надо тратить все силы на это! Скажи хоть конечный результат! — Да ты ведь и сама можешь! У тебя в мире тысячи окон, и любое покажет тебе то, чего желает твоя душа. — Но ведь провидица — ты. Да и к тому же, — собралась использовать главный козырь, спрятанный в длинном рукаве чёрного платья госпожа Страны Вечности, — ты ведь ангел-хранитель у девочки, а не я. Тебе её судьба наперёд, без пророчества ведома. Красноволосая закрыла рукой лицо, чтобы собеседница не успела увидеть улыбку. — В этом ты права. Она помолчала немного, и, задумчиво глядя вдаль, будто сама у себя спросила: — Но возможно ли это? Нубита встряхнула гривой, мелодичным перезвоном украшений отгоняя дурные мысли. — Знаешь, Тьма, а ведь эта девочка мне понравилась. Поэтому мой скакун и не попытался её сбросить, только так, брыкался, играясь, стараясь узнать новую хозяйку поближе. И та пришлась ему по душе, потому что выстояла, имела силы пройти испытание с честью. Поэтому я её и стерегу — она сильная. Сила признаёт сильных, а чары открывают им грядущее. У Мелии, она, знаешь, во сне почувствовала, что у меня нежные руки, даже черезчур, наверное, для наёмницы, всё будет хорошо. И она сможет то, на что у многих не хватало сил, желания, ума или милосердия. — Неужели ты о… — Нубита резко прервала Тьму, зашипев, как рассерженная змея. — О, — та приложила палец к губам удивлённой девушки, стараясь не замечать своего предательски заколотившегося о грудную клетку сердце и вмиг сбившегося дыхания черноволосой, — Не говори вслух. Достаточно того, что ты догадалась. То, что свершится лишь в будущем, пусть в будущем и остаётся. А верна твоя догадка, или нет, мы посмотрим тогда, когда грядущее станет настоящим. — Понимаю, — с видимой неохотой отстранив палец наёмницы от своих губ, Тьма кивнула. Они замолкли, каждая думая о своём, беспокойно поглядели в разные стороны, будто в компании малознакомых людей закончились темы для разговора. — Скажи… — наконец решилась владычица неведомой страны, — Скажи, когда всё закончится… — Нет. И ты это знаешь. Я не осталась рядом с Рамзесом, хоть его и любила, просто не смогла. Мне душно в городах. И в Стране Вечности, я тоже не останусь, хоть меня любишь ты. Я обещала. — А ты держишь свои обещания, я знаю… Но всё же? — Пока рано говорить, Тьма. Пока ещё ничего не закончилось, хотя оно не успело даже толком начаться. Я дорожу твоей дружбой, — в этот раз наёмница не лгала никому. Даже себе. — А сердце? Твоё сердце. Послушай его! — отчаяние на красивом лице определённо этого не стоило. Но отступить было уже нельзя: слишком поздно. — Ты ведь знаешь, что у меня нет сердца, в привычном понимании этого слова. Но если бы было — оно рвалось бы в пустыню. Для меня нет места ни на небе, ни в Дуате. Вечный покой Рамзеса я нарушать тем более желанием не горю — он заслужил его. — Неужели ты отступишься от него?! Ты ведь его любишь! — Люблю. И что? Три тысячи лет он уже спит, три тысячи лет я прикована к кинжалу. Если мы встретимся однажды — уже будет величайшим чудом! И я надеюсь, он будет счастлив на тот момент. — Тогда я восхищаюсь тобой. Забрезжил рассвет, потянулись к солнцу раскрывающиеся цветы, всевозможных нежных оттенков. «Мне пора», — безмолвно стыло на губах у обеих. Вместо этого Тьма произнесла, приложив руку к сердцу: — Я всегда буду рада тебе. Нубита кивнула. И рассеялась кроваво-золотым дождём, осыпалась, как песок в руке и, подхваченная незримым порывом ветра, вернулась к кинжалу светлой стали. — Значит, всё будет хорошо. Но какой ценой оно «будет»? Секунды спустя с поляны взмыла, вслед за остатками уходящей ночи, громадная чёрная птица. «Какой ценой? Не ниже чьей-то жизни, памяти. Свобода стоит дорого, а жизнь миров — ещё дороже. Возможно даже свобода — цена этого счастья и хорошего финала. А хватит ли сил, у участников этой игры, чтобы довести её до конца, вопрос уже другой… Об этом думать пока не стоит. Наступил новый день, значит надо прожить его в полную силу…» Нубита металась по закоулкам лабиринта сознания, пока еще не абсолютно угасшего, не захваченного кровожадной волей оружия. — Я однажды уже оседлала тебя. И покорила. И пока ты не станешь послушен до конца, я не перестану с тобой бороться! — крикнула она в тёмные углы. Шорохи затихли мгновенно, а потом взорвались с новой силой, налетая на синеглазую царевну пустынь, едва нe сбивая ту с ног. — Ну, прекрати. Не наигрался? А я думала трех тысяч лет безумия тебе достаточно, мой хороший. Темнота заурчала, почти соглашаясь.

***

Мелия вздрогнула. Она никогда не практиковала осознаные сновидения, но те приходили к ней сами. И это был уже второй раз, после того, с Нубитой. В дверь постучали, потом раздался звонок. Трезвонил ночной посетитель настойчиво, не давая времени на сон, из которого он бесцеремонно Амис вырвал. Волей-неволей, спуститься вниз пришлось. Позёвывая, направляясь к двери, девушка костерила всё в мире, на чём свет стоит. Кровожадная улыбка слетела с её лица, как только Мелия распахнула дверь, впуская в дом ночную прохладу и шелест цикад. За дверью, на коврике, лежал брелок. Вздыбленный арабский скакун из чистейшего горного хрусталя.