Cosa Nostra

      Они в очередной раз проснулись в обнимку, как частенько бывало после больших пьянок. В кровати было ещё два храпящих тела — одно параллельно, другое перпендикулярно, в ногах. Одно смутно знакомое, второе незнакомое вообще.       Виктория поерзала, скинула тяжелую и горячую руку Дами со своей груди — тот даже не шевельнулся. Села, крепко держась за гудящую голову, и попыталась оценить ситуацию. Солнце было уже высоко, нагрело спальню до предела, ведь тяжелые шторы вчера никто не догадался задернуть. Вокруг кровати валялись пустые бутылки, упаковки из-под чипсов, чьи-то штаны, на окне стояла пепельница, полная бычков. Виктория знала, на что идёт, когда пускала всю эту ораву в свою квартиру. Обернувшись на спящего Дами, она невольно улыбнулась. Черная подводка размазалась вокруг глаз и по виску — видимо, он спьяну решил потереть глаз или вроде того. Кудрявые волосы растрепались, и спящий он был в сотню раз более невинным. Кажется, вчера Дами приставал к Томасу в ванной. Или они там курили. Или говорили по душам. По крайней мере, когда их оттуда вытащили негодующие гости, минут пятнадцать долбившие кулаками в дверь, Томми был слегка в прострации. А Дами — довольным и очень навеселе. Виктория тихонько слезла с кровати и медленно пошла по квартире, собирая пустые бутылки в пакет из супермаркета и морщась от тупой боли в голове. Солнце бесстыдно озаряло последствия вчерашнего. В гостиной на узеньком диване уснули одетыми Итан с Томасом, вот уж кто смотрелся ангельски во сне, даже после такой грандиозной попойки. Томми даже умудрился вчера смыть макияж, а Итан — нет, он трогательно устроил голову на плече друга, перекинув руку через талию Томаса, и потрясающие темные волосы рассыпались вокруг них ореолом. Вот эти ночью точно вели разговоры о жизни до последнего, обоих после второй-третьей бутылки пива пробивало на философию. Виктория забрала бутылку из-под пива с дивана, бутылку из-под вина со стола. На сдвинутых креслах спала какая-то густо накрашенная девчонка, кажется, бывшая одногруппница Итана, которая тоже была на концерте. На полу, на пледе — её, Виктории, бывший парень. Наверняка ведь и в ванной кто-то спит, подумала она с улыбкой. И тут же вспомнила, что свой макияж тоже хорошо бы смыть. Веки тянуло подводкой, кожа как будто чесалась от тональника. Нет, в ванной оказалось пусто, только в раковине обнаружилась сиротливая кучка сигаретного пепла, а на унитазе — пачка Принглс. Пошвыряв мусор в уже почти полный пакет, Виктория неторопливо умылась, стараясь не слишком шевелить головой, и обернулась на скрипнувшую дверь.  — Опять встала раньше всех, фея-уборщица? — Дами, морщась, подошел ближе, глянул в зеркало. — Ну и ночка. У тебя есть минералка?  — Только апельсиновый сок. И вода из-под крана. — Кухню вчера не разнесли? — спросил Дами, хмыкнув, и протиснулся к раковине. — Боже, Викки, зачем ты позволяешь всем приходить к тебе, это всегда заканчивается одинаково.       Виктория пожала плечами. Ей было как-то спокойнее, если кутеж случался на ее территории. Странным образом она чувствовала себя то ли мамочкой, то ли старшей сестрой этим оболтусам. Здесь, в своей квартире, она могла в любой момент выставить того, кто ей не понравится, кто ведет себя слишком агрессивно, или вообще всё прекратить.  — Не надо никуда ехать с утра, — ответила она, зевнув. — Хочешь кофе?  — Спрашиваешь!  — Тогда пойдём, сваришь, — хихикнула Виктория, выходя в коридор. — У тебя вкуснее получается. Кухня, конечно, завалена бутылками, бычками, пустыми пластиковыми стаканами, зато никто не разбил графин с водой, как в прошлый раз, и никто не уснул под столом. Виктория рассеянно покидала мусор в пакет, пока Дами колдовал над кофеваркой. Солнце ложилось на его плечи, золотилось ласково на кончиках волос, насквозь просвечивало легкую белую футболку. Виктория уселась с ногами на стул, прижавшись щекой к холодильнику и безотчетно любуясь.  — Видела Томми с Итаном? — спросил Дами, включая плитку. — Щенята. Так и думал, что не поедут домой, даже до кровати не дошли. Кстати, что это за парни в спальне?  — Мммммм, — Виктория нахмурилась, вспоминая. — Одного я не знаю. Второй, кажется, кто-то из менеджеров клуба? Томас хорошо с ним знаком, у них семьи общаются.  — Если уж я просыпаюсь в одной постели с какими-то парнями, — заявил Дами, паясничая, — то хотел бы знать их имена!  — Спросишь, когда проснутся они. Так обычно делается.       Дами широко зевнул и потряс головой. Тут же поморщился, прижимая ладонь к виску.  — У нас вокал в четыре, — напомнила Виктория, откинув голову на спинку стула, и Дами страдальчески застонал.  — Значит, мне нужно много, очень много кофе. Кофеварка уютно зашипела, Дами быстро снял её с плиты, пододвигая кружки ближе. Виктория, не вставая, открыла холодильник, лениво потянулась за пакетом с соком.  — Больше никаких попоек накануне репетиций, — пробормотал Дами, садясь рядом. Голос был серьезным. Значит, больше и правда никаких. Виктория его знала — отвязный и дикий на сцене, в жизни Дами был до жути целеустремленным. Всё, что мешало их развитию, подлежало уничтожению.  — Значит, после концертов стакан молока и спать? — спросила она, дурачась. Дами подпер кулаком подбородок, глядя с ухмылкой.  — Верно. Дисциплина и террор.  — Пощадите, синьор Муссолини! — она воздела руки к потолку, Дами засмеялся сдавленно, чтобы не перебудить остальных.  — Дурочка. Иди сюда, — и похлопал по своей коленке.  — Ты костлявый, как черт, — пробормотала она, но все же поднялась со своего стула, усаживаясь и обнимая его одной рукой за шею. Тёмные волосы Дами все ещё пахли лаком и сигаретами. Она рассеянно уткнулась в них носом.  — Но вчера было круто, правда? — спросил Дами, отдавая ей кружку. И Виктория кивнула, понимая, что он про концерт, а не вакханалию после.  — Очень круто.  — Викки, — сказал он вдруг тихо, — без тебя я бы не справился. Она ощутила, как сердце томительно дрогнуло, замирая. И тут же отпустило, разошлось под рёбрами колким теплом.  — Конечно, справился бы, — коснулась она губами виска Дами, где всё ещё виднелись недосмытые следы подводки. — Только зачем справляться, если можно кайфовать? *** В полицейском отделении полутьма, сквозь мутное стекло на канцелярский стол ложатся полосы света, в которых летают и серебрятся пылинки. Давид следит за ними рассеянно, избегая взгляда матери. Полицейский офицер на противоположной стороне стола время от времени кряхтит, заполняя бумажки.  — Сколько полных лет молодому человеку? — спрашивает он, глядя в пространство между ними.  — Шестнадцать, — Давид закатывает глаза. Да они тут прекрасно знают, сколько ему лет, иначе бы не вызвали мать, и они все избежали этой тягомотины.  — Полное имя?  — Ради Бога, перед вами мой паспорт лежит, — не выдерживает Давид, и мать тут же шикает на него возмущенно. Томаса чуть раньше забрал старший брат, Викторию копы отпустили сразу же, впечатлившись её ангельским видом. Когда нужно, она могла мастерски изобразить хорошую девочку. За Итаном приехал отец, который воспринял ситуацию с юмором и долго болтал с полицейским на тему «этой молодёжи, и что только у них на уме». Давид до последнего отказывался говорить телефон родителей. И назвал его только когда все остальные покинули отделение.  — Прежде, чем устраивать концерт, вы должны были получить разрешение в коммуне, — бубнит офицер. — А также заплатить за место, на котором выступаете. Давид саркастически улыбается, но ловит взгляд матери и решает промолчать. Он чувствует ответственность за всё это перед своими ребятами, но при случае повторил бы импровизированный концерт заново — они собрали кучу народу. Только надо было сразу продумать пути отступления. На улице было душно, вечерело, пронзительно перекрикивались уличные торговцы. Мать села в машину, Давид остановился рядом, убирая с лица растрепанные волосы.  — Я пойду к ребятам, — сказал он, скрестив руки на груди.  — Какие ещё ребята сейчас? — мать всплеснула руками. — Боже, Дами, сколько можно? Тебе уже не двенадцать, чтобы заниматься этой ерундой!  — Это не ерунда, — он упрямо поджал губы, глядя в сторону. Разговор длиной в последние несколько лет. Семья упорно не понимала, почему он бросил колледж, почему до сих пор не оставил свои мечты о большой сцене, каким образом собирается жить, будучи музыкантом. Ведь очевидно, что так он закончит жизнь безработным наркоманом где-то в районе Сан-Базилио.  — Эта не-ерунда довела тебя до полицейского участка! — мать тряхнула волосами, заводя двигатель. — Клянусь, в следующий раз я не стану тебя вытаскивать. Разбирайся сам. Давид молча развернулся, шагая в противоположную сторону. Не было в итальянском слов, которыми можно было бы описать его горящую уверенность в том, что и как ему нужно делать. Он свято верил, что колледж, «нормальная» работа и размеренная жизнь — не его вариант. Никаким образом, кроме музыки, Давид не выразил бы те чувства, которые жгли, щекотали и разрывали его на части. И скорее готов был поставить на кон все, оказавшись в конце безработным наркоманом, чем пойти на компромисс. Может, он не прав? Может, это окажется тем, о чем говорят: «ошибки молодости»? Может, ему предстояло несколько лет бесплодных попыток, а потом — горькое разочарование. Может быть. Всё лучше, чем гнить заживо, пытаясь убедить себя, что рациональные решения лучше желаний сердца. Ребята ждали на «их» месте, у здоровенного платана на набережной Тибра. Ждали, похоже, давно — Итан развалился на лавочке, ловя последние лучи закатного солнца, и дремал. Виктория с Томасом курили и болтали, Томас что-то рассказывал, размахивая руками, Виктория покатывалась от смеха. Давид остановился чуть в стороне, глядя на них сквозь прищуренные ресницы. В груди потеплело, и он вдруг понял, что улыбается.       Эти трое чувствовали, что у него на сердце, без слов, и доверились безо всяких доказательств. Ни у кого из них не было богатых родителей, нужных связей, запасных вариантов. Только музыка, страсть и они сами. Всё точно было не напрасно, и Дами не просто верил — знал, что сможет оправдать их доверие. Это было знание вроде того, что трава зелёная, а за закатом всегда следует рассвет.  — Синьоры, сеньора, — он подошёл ближе, и Томас поднялся на ноги, радостно улыбаясь, — рад сообщить вам, что правоохранительные органы оказались беспомощны против силы рока.  — Дааами! На сколько тебя посадят? — Томас обхватил его поперёк груди, смеясь прямо в ухо.  — Мы уже хотели идти и вытаскивать тебя, — это Итан проснулся и сел, щурясь полусонными глазами. А потом, подскочив, тоже полез обниматься. Виктория молчала и улыбалась. Давид встретился с ней взглядом и подмигнул. Солнце исчезало по ту сторону реки, за мощными стенами Замка Святого Ангела. Они сидели на обшарпанной лавочке под развесистыми ветвями платана. Итан положил голову ему на колени, Викки привалилась слева, устроив голову на плече. Томас курил, глядя на зеленоватую воду Тибра. Дами ощущал во всем вокруг необыкновенную правильность и гармонию. Слова новой песни так и просились на язык, звенели на кончиках пальцев мелодией, которая ещё не была написана. Они были в волосах Викки, которые щекотали щеку, облупившемся лаке на пальцах Томаса, тёмных, как маслины, глазах Итана. В сыром запахе с реки и тепле тел рядом.  — Как думаете, — сказал он, выдергивая у Томми сигарету и затягиваясь, — нас пустят в студию прямо сейчас? Викки хмыкнула, Итан поерзал головой у него на коленях, улыбаясь.  — Сумасшедший.  — Одержимый!  — Я думаю, — сказал Томас с серьезной миной, — если не пустят, можем разбить окно и залезть через него. А что? Мы уже и так нарушители.  — Идём или нет? — оборвал их Давид, улыбаясь. Повисла тишина. Итан, вздохнув, потянулся и сел. Собрал волосы в хвост с решительным видом, вставая с лавочки.  — Пойдём. Мы ведь не доиграли, когда копы приехали.       Дами невольно рассмеялся, Виктория подхватила, качая головой. Томас тоже поднялся на ноги, пытаясь запрыгнуть на плечи Итану, который старательно уворачивался.  — Я не хочу пешком!  — Пусть тебя Дами несёт, это его идея.       Их смех разнесся по каменной мостовой, пугая толстых голубей. Дами поднялся, протянул руку Виктории, стягивая её с лавочки, и пропел вполголоса: — Пусть же единый флаг и единая мечта сплотит нас всех. Для объединения пробил час!*