На грани

Леви слышит, как подъезжает машина Эрвина. По тому, как долго не открывается входная дверь, он понимает, что тот не хочет заходить в дом, лучше будет сидеть на своей долбанной скамейке хоть до полуночи. Однако, вскоре Леви слышит, что Эрвин поворачивает ключ в замке, копошится в прихожей, звенит посудой на кухне. После поднимается наверх, не вымыв за собой тарелку, отчего глухая ярость клокочет в груди Леви. «Конечно, нахер надо, все сделает ручная собачонка, обслуживающая тебя вот уже ебаных десять лет, говна кусок» — думает он, сжимая ладони в кулаки. Эрвин на какое-то время скрывается в своем кабинете, но спустя минут десять вновь идет вниз. «Опять нажрется, скотина. В трезвом виде, судя по всему, находиться в собственном доме ему уже невыносимо» — комментирует про себя Леви, в отчаянии прижимаясь спиной к стене, спрашивая себя, как они дошли до такого. Он хотел бы сделать вид, что не знает, но не видит смысла в самообмане. В их отношениях с самого начала что-то было не так, и у Леви ушло немало времени, чтобы понять — дело было в нем самом и в том, как он любил Эрвина. Слишком сильно, болезненно, нездорово, до полного самоотречения. Так, что быть с ним — значило служить ему, подчиняться ему, жертвовать ради него. Это была любовь отчаянная, практически суицидальная, несовместимая с долгой и счастливой жизнью. Она была бы куда более уместной в ситуации, когда они не могут быть вместе, когда их отношения обречены, когда они неизбежно теряют друг друга. Леви любил так, что взаимность не радовала, а, напротив, приносила лишь больше боли своей неестественностью. Разве мог Эрвин испытывать к нему то же? Это было бы странно и дико — Леви не заслуживал такого, в нем не было ничего, что могло бы вызвать интерес или симпатию. И потому в чувства Эрвина он не верил, зная, что, в отличие от него, такого высокого, красивого, одаренного и внутренне наполненного, Леви сам по себе не имеет никакой ценности. Первое время он не замечал этого, но постепенно такие мысли все чаще стали появляться в его голове. После того, как они поженились, Смит перестал, как прежде, работать в «Пиксис и партнеры», и Леви уволился, приняв единственное логичное решение в сложившейся ситуации. Куда себя девать, он откровенно не знал — бег, книги, домашнее хозяйство лишь на время помогали перестать скучать по Эрвину, с которым хотелось быть рядом каждую минуту. В его отсутствие безделье и собственная несостоятельность все сильнее угнетали Леви, но с мужем своими переживаниями он не делился — не хотел грузить надуманными проблемами и боялся, что тот поймет, что ошибся в нем, разочаруется, разлюбит, оставит. Ему все чаще казалось, что их расставание — лишь вопрос времени, что однажды Эрвин неизбежно увидит, какой глупостью было связать себя с жалким бесполезным существом вроде него, и Леви прилагал все усилия, чтобы тому было комфортно в этих отношениях, стараясь отсрочить пугающий момент. — Послушай, Леви, — сказал как-то Смит, когда они шли вместе домой из университета. Тогда они еще жили в квартире, так как в купленном Эрвином доме шел ремонт, и Леви каждый день встречал мужа после занятий, — Мне кажется, я все чаще замечаю скуку на твоем лице… — Тебе скучно со мной? — с тревогой спросил Леви, крепче сжимая его руку и думая про себя, что тот раскусил его, понял, что рядом с ним — пустышка, ничего из себя не представляющая. — Что ты, вовсе нет! С тобой хорошо, как ни с кем другим. Мы будто созданы друг для друга — во мне всего через край, и ты с легкостью вмещаешь в себя излишки моей мечтательности, говорливости, увлеченности. Уравновешиваешь меня, — Эрвин улыбался и произносил эти слова с теплотой, но Леви слышал только: «в тебе ничего нет, ты имеешь смысл, только когда я наполняю им тебя», и это было пугающей правдой, которую он надеялся скрыть от Смита. Тот продолжал, — Я не об этом хотел сказать. Мне кажется, ты нуждаешься в какой-то занятости. Может, стоит найти работу? Кем бы ты хотел быть, в чем мог бы реализовать себя? — Я… я не знаю, Эрвин, — в панике пробормотал Леви, отводя испуганный взгляд. Вот сейчас, сейчас Смит заглянет ему в глаза, и увидит в них глубокий пересохший колодец, на самом дне которого плещется жалкой лужицей единственное желание — быть с ним. И больше ничего, никаких стремлений, талантов и мечт. — Подумай, в чем ты хорош, — мягко сказал Эрвин, обнимая его за плечи, — Мне кажется, раз ты одарен физически, то мог бы стать тренером, как тебе такое? — Разве для этого не нужен спортивный разряд, образование? У меня же ничего этого нет, — неуверенно откликнулся Леви, подозревая, что Эрвин уже обо всем подумал и сейчас озвучит свое решение. — Я нашел неплохие курсы, пройдя которые, ты смог бы стать фитнес-инструктором. Они длятся всего несколько месяцев, и по окончании ты сможешь работать по этой специальности, — полностью оправдал его ожидания Смит. — И куда меня возьмут работать с моим-то УДО? — напомнил Леви, доверчиво глядя на улыбающегося Эрвина. — Ну не забывай, за кем ты замужем. У «Пиксис и партнеры» есть деловые отношения с несколькими крупными сетями фитнес-клубов. Выберешь любую, и я обо всем договорюсь, — он наклонился и чмокнул Леви в щеку, явно довольный тем, как все продумал. — Хорошо, — отозвался тот, опустив глаза. Он чувствовал себя странно — в заботе и участии Эрвина ему мерещилось унизительное превосходство. Будто тот снисходил до него с вершины своей самодостаточности, тыкал носом в то, что Леви никто. Смит к тому моменту как раз заканчивал свою первую книгу, и у него уже был заключен контракт с издательством, заинтересованным в этом романе. Эрвин стоял на пороге своего большого будущего, а Леви тенью маячил за его спиной. Эти мысли причиняли боль, вызывали непонятную обиду то ли на себя, то ли на мужа, и Леви как мог душил их в себе, надеясь, что таким образом избавится от них. Игнорирование проблем не помогало их решению, но с этим неплохо справлялась работа. Нет, Леви не ощущал себя на своем месте, не думал, что «нашел себя», не получал удовольствия от процесса, но занятость отвлекала от мыслей о собственной никчемности и от тоски по Эрвину, с которым они все меньше времени проводили вместе. Преподавание, диссертация, писательство, какая-то общественная деятельность в рамках университета — Смит с головой окунулся в разнообразную интересную жизнь, доступ к которой наконец получил. И на Леви у него оставалась лишь пара часов перед сном и один выходной, половина которого обычно проходила в постели. Случались раз в полгода и поездки за границу, обычно — путешествия по Европе, которая нравилась Эрвину больше всего. Хотя, на пятую годовщину свадьбы они потащились в Штаты, где Смит устроил им марафон косплея. Сериал, к которому тот почему-то испытывал ностальгическую привязанность, страшно бесил Леви, но он покорно участвовал в исполнении мечты Эрвина, хотя скрывать свое раздражение удавалось плохо. В один момент он почти выдал себя, но Смит был так поглощен собственным удовольствием, что отстал после всего одного вопроса. «Леви, скажи, ты счастлив со мной?» Как ему хотелось тогда закричать в это голубоглазое красивое лицо: «А по мне, блять, не видно? Ты потащил меня в нашу годовщину таскаться в ржавой колымаге по американской жопе мира, хотя знал, что у меня болит шея, что меня укачивает в машине, что от дебильного сериала, который ты смотрел сто лет назад, меня блевать тянет! Только вот тебе похуй, верно? Меня как личности не существует в твоей картине мира, я твоя ебаная собственность, как ты неоднократно повторял в нашу первую блядскую брачную ночь!», но он сдержался. А потом безумно сожалел и о том, что испытывает дискомфорт, не дающий в полной мере насладиться временем вдвоем, и о неизвестно откуда взявшейся ярости. Неужели его слишком сильные чувства начали со временем трансформироваться в нечто токсичное и отравляющее? Леви весь тот день украдкой смотрел на Эрвина, и ощущал, что любит его все так же отчаянно, захлебываясь от нежности, мечтая навечно остаться в моменте близости — пусть в душной машине, пусть в постоянных неудобствах, пусть притворяясь героями дешевого шоу. Только бы с ним, только бы рядом. К концу путешествия внезапная обида давно схлынула, и Леви запомнил ту поездку приятным, беззаботным приключением, настолько отрадно было видеть счастливого Эрвина, знать, что жертвовал ради него не зря. Он стоил того, его мечты стоили, все до единой, включая и ту, о которой они пока не говорили, но Леви знал, что придет день, когда Эрвин вновь, как в смешные шестнадцать лет, озвучит свое заветное желание. И ему невозможно будет отказать, как бы самому Леви эта мечта не была чужда. Каждый раз, как они встречались с Захариусами, в глазах Эрвина читалось отчетливо, насколько ему недостает того, что есть у них. Несмотря на то, что из отношений Леви с Майком давно пропала первичная неприязнь, таскаться к ним в гости было какой-то пыткой. Обзаведясь одним ребенком, Захариусы не успокоились, родив еще двоих с разницей чуть больше года. Нанаба, казалось, была вечно беременна, но отчего-то не измождена, а, напротив, полна энтузиазма и, каким-то непонятным образом, счастлива. Майк много работал, но чувствовалось, что фокус его внимания всегда был на семье, его абсолютном приоритете. Кроме того, с ними жила мать Нанабы, очень приятная пожилая женщина, облегчавшая жизнь многодетных родителей. В доме Захариусов было тепло и уютно, там вкусно кормили, там много смеялись, там ползали, бегали и лепетали маленькие белокурые ребятишки, чистые, радостные, розовощекие. Леви смотрел на них даже как будто бы с симпатией, но только до тех пор, пока не замечал взгляда Эрвина. У Майка с Нанабой тот чувствовал себя, как дома, возможно, даже лучше, чем дома — ведь там был один только Леви, а здесь — настоящая полноценная семья. Эрвин полностью отдавался незамысловатым простым играм с маленькими Захариусами, не спускал их с рук, щекотал до заливистого хохота, которому вторил и сам. Бегал по комнатам за старшим, притворяясь большим и страшным серым волком, играл в куклы со средней, ворковал над младшим. Не сводил восхищенного взгляда с Нанабы, особенно когда она бывала на последних сроках беременности или с младенцем на руках. На Майка он тоже смотрел с восторгом, к которому, однако, примешивалась явная горечь, пожалуй, даже зависть. Леви все это видел, все понимал, и готов был на стенку лезть от того, что не может дать Эрвину того, чего он так жаждет. Хотелось орать в голос от собственного бессилия и глубокой обиды на Смита, который, сколько бы усилий Леви не прикладывал, все равно хотел большего, требуя невозможного. Пока выжидал, не начинал разговора на эту тему, но регулярно водил Леви на эти разрывающие его сердце встречи, где всем своим видом демонстрировал: «Вот, что мне нужно. Вот для чего мне дом и сад, вот, чем я хочу наполнить их. Смотри, как я этим горю, каким хорошим отцом я мог бы стать.» Возвращаясь домой, Эрвин неизменно набрасывался на него, но был, при всем своем напоре, невероятно нежным, ласкал бережно и осторожно, брал плавно и неторопливо и шептал на ухо, как любит его. Леви не думал ни о чем в эти моменты, не анализировал поступков мужа, старательно не замечал основной посыл этих действий. И когда в один из таких вечеров увидел в его руках сверток блестящей гладкой ткани, не сразу понял, к чему это сейчас. Он знал, что у Эрвина пару лет назад появилось пристрастие к женскому белью — это выяснилось в их путешествии в Венецию, когда Леви вышел из душа и обнаружил Смита в длинном кружевном пеньюаре персикового цвета и ажурных белых чулках на поясе. Он сидел на краю кровати, закинув ногу на ногу, и смущенно смотрел на потерявшего дар речи Леви. Щеки Эрвина пылали, и он чуть закусил губу, на которой была заметна розовая помада. «Возьмешь меня так?» — спросил он спустя минуту тишины, не услышав ожидаемых насмешек и не видя на лице Леви признаков несогласия. Тот облизнулся и кивнул*. С тех пор они иногда баловались такой игрой, но в этот раз все было иначе. — Черное? — спросил Леви, с недоумением разглядывая ткань, которую Эрвин нервно комкал в ладонях, — Я думал, ты предпочитаешь оттенки розового. А чего не надел еще? — Это… не мне. Хочу тебя в этом, — он опустил глаза, немного повозился и, поддев тонкие бретельки указательными пальцами, поднял руки, демонстрируя шелковую комбинацию с разрезом от бедра и легким кружевом на груди. Не глядя на Леви, он разложил платье на кровати и положил сверху маленькие черные трусики, которые вынул из кармана. Потом наклонился и достал из-под кровати босоножки на высоком каблуке, поставил сверху на подол. Долго не решался поднять взгляд на Леви, который стоял перед ним и молчал. — Почему? — тихо спросил тот, зная ответ и боясь его услышать. — Мне просто нравится красивое белье, — прошептал Эрвин, и Леви выдохнул, почувствовав, как очевидная ложь на время отодвинула маячившее перед ними откровение. Он подошел к постели и начал расстегивать брюки, — Подожди, дай я выйду, — попросил Смит, вставая и отворачиваясь, будто никогда прежде не видел его тела. Достал из кармана помаду и протянул Леви, — Если тебе не сложно… — проговорил он и вышел из комнаты. Постучал спустя минут десять, спросил, — Можно? — Да, — откликнулся Леви и прислонился спиной к противоположной стене — на каблуках он стоял впервые и чувствовал себя очень неуверенно. Эрвин распахнул дверь и остановился на пороге, оглядывая его с ног до головы, как смотрел в галереях на произведения искусства. Леви поднял руки над головой, скрестил тонкие запястья, прижимая их к стене, чуть выгнул поясницу вперед и запрокинул лицо, выставляя острый подбородок. Эрвин в два шага преодолел разделявшее их расстояние и припал губами к нежной шее, обеими руками обнимая упругую талию. Его ладони заскользили вниз, по бедрам, сминая прохладный шелк. Он низко застонал и прижался лбом ко лбу Леви, глядя на него сумасшедшими глазами. Тот в ответ лишь чуть приоткрыл рот, и Эрвин немного отстранился, любуясь ровным контуром губ, обведенных помадой винного цвета. Леви томно прикрыл глаза, его ресницы задрожали, и он обвил руками шею мужа, притягивая к себе для поцелуя, — Ну же, — прошептал он нетерпеливо. — Ты невероятна, — выдохнул Эрвин и вжал Леви в стену, целуя так долго и горячо, что у того колени подгибались и ноги разъезжались по полу. Держась за ворот рубашки Смита, он чувствовал, как в бедро упирается его эрекция, ощутимая сквозь ткань брюк и комбинации. Руки Эрвина крепко держали его за задницу, наминая аккуратные ягодицы, а губы, прервав поцелуй, скользили вниз, по подбородку и шее, оставляя за собой вишневый след размазанной помады. Дойдя до груди, Смит застонал громче, подушечками пальцев дотрагиваясь до выпуклого кружева, носом утыкаясь в ямку между ключицами. Шумно дыша, он провел языком по ажурному узору, лаская твердые соски и прикусывая их, отчего по телу Леви пробежала дрожь, и он зарылся пальцами в волосы Эрвина, расставив ноги шире, чтобы стоять увереннее, — Как же мне нравится твоя маленькая грудь, — бормотал Смит, шаря ладонями по развитым грудным мышцам. Затем опустился на колени, потираясь щекой о плоский живот, руками оглаживая бока, и нырнул головой под шелковый подол, покрывая бедра Леви поцелуями. Он скользил ладонями по тонким лодыжкам, напряженным икрам, острым коленям, облизывая лоскуток трусиков, из-под которого виднелась влажная головка твердого члена. Леви протяжно стонал и подавался бедрами вперед, лопатками сильнее прижимаясь к стене. Не вставая с колен, Эрвин высунулся из-под комбинации, весь красный и растрепанный, и развернул Леви спиной к себе, задирая юбку. Отодвинул тонкую полоску трусиков и прошелся языком по его промежности. Тот вскрикнул и прогнулся в пояснице, подставляясь под прикосновения. Язык Эрвина кружил вокруг его ануса, пальцы раздвигали ягодицы, и Леви с ума сходил от этих ощущений. Ноги его дрожали, руки шарили по стене, голос срывался, пока Смит долго и старательно вылизывал и разрабатывал пальцами его задницу. Затем поднялся на ноги и вжался ширинкой в мокрую промежность. Быстрым движением расстегнул брюки, сплюнул на руку, распределяя по своему члену слюну и естественную смазку, и потянул бедра Леви на себя. Тот послушно наклонился ниже, встав почти под прямым углом, и почувствовал, как в него проникает крупная головка. Эрвин вошел подчеркнуто медленно, а оказавшись полностью внутри, задвигался размеренно, обхватив Леви за талию и помогая выпрямиться. Одна его рука блуждала по кружеву на плоской груди, другая держала за талию, удерживая на месте. Он наклонился к плечам Леви и носом поочередно скинул с них бретельки. Покрыл поцелуями лопатки, шею, бритый затылок, дошел до кожи за ушами, хрипло зашептал: — Как ты прекрасна, моя маленькая, моя хорошая, — он высунул язык и прошелся по кромке ушной раковины, задержался на мочке, чуть прикусил ее и тут же выпустил, влажно целуя шею, двигаясь внутри глубже и сильнее, — В тебе так хорошо, ты такая узкая и горячая, — Леви высоко застонал, то ли от того, что член Эрвина попал по простате, то ли от боли, которую причиняло обращение к нему в женском роде. Он и сам не был уверен, но хотел, чтобы Смит понял его лучше, чем он сам. Тот, видимо, сделал ставку на первый вариант и усилил толчки, не меняя направления. Леви в его руках весь затрясся, откинул голову на плечо Эрвина, закатывая глаза, скребясь о стену короткими ногтями. Смит наклонился к его губам, развратно испачканным в помаде, и глубоко поцеловал, вылизывая рот и смешивая их стоны в один. Обе его руки опустились на бедра Леви, насаживая его на себя, фрикции стали резкими, даже грубыми, он уже не сдерживался и вбивался внутрь с единственным желанием — кончить. Чувствуя, что уже близок, прижался к дрожащему в его руках Леви, отпустил его губы, жадно хватающие воздух, и впился взглядом в его лицо, раскрасневшееся, похотливое, искаженное гримасой нестерпимого удовольствия, и достиг оргазма, замерев глубоко внутри и громко ахнув. Бессознательно продолжая замедляющиеся движения, вновь приник к расслабившимся опухшим губам, поддерживая ослабевшего Леви за талию. Придя в себя, Эрвин подхватил его на руки и отнес на кровать. Осторожно расстегнул босоножки, отбросил их на пол, принялся массировать ступни, целовать поджавшиеся пальцы и подошвы ног. Леви лежал неподвижно, как в забытьи, глубоко дышал и не мешал Эрвину осторожно стягивать с него заляпанные трусики и смятую комбинацию. Он вздрогнул лишь тогда, когда Смит начал с особенной нежностью гладить и целовать его живот. Леви зарылся пальцами в его мокрые волосы и почувствовал, что вот-вот заплачет. — Эрвин, ты хочешь женщину, — дрожащим севшим голосом проговорил он. — Ерунда, я хотел бы женщину, только будь ты ею, — откликнулся тот, продолжая свое красноречивое занятие, — Тебе было так неприятно на время притвориться? — Я не против притворяться, — возразил Леви, стараясь незаметно вытереть глаза, — Но ты должен понимать, что, как меня ни называй, во что меня ни наряжай, сколько в меня ни кончай — в моем животе не появится ребенка. — Я знаю, — печально ответил Эрвин, прижимаясь к нему щекой и все еще поглаживая крепкие мышцы пресса, — Но я хочу ребенка, — для Леви набатом прозвучали эти слова, которых он давно ждал и всегда боялся. — Я не хочу, — сказал он прямо, закрывая лицо ладонями, — Прости, Эрвин, — тот ничего не ответил, только поцеловал еще раз в солнечное сплетение и крепко обнял. Леви знал, что разговор не окончен, что это только начало, и что в конце он на все согласится и принесет в жертву последнее собственное убеждение, надеясь, что хотя бы тогда Эрвин будет с ним счастлив. Громкий плач раздается из детской. Леви мигом срывается на зов, который всегда действует на него, как пожарная сигнализация. Успокаивая рыдающего малыша, он в очередной раз понимает, что тот не готов еще спать отдельно, и, подхватив сына на руки, уносит его в спальню, чтобы лечь вместе с ним. Так мальчик спокойно проспит всю ночь, а то, что самому Леви это доставляет неудобство, совсем не важно. Так же, как и отсутствие в их постели места для Эрвина.