На грани

Эрвин подскакивает от звонка будильника, вырванный из объятий тяжелого сна. Встает с дивана, разминает затекшие плечи. На его столе стоит наполовину пустая бутылка виски — парой бокалов вчера не обошлось, и поработать тоже не получилось. Еще и сон все никак не выходит из головы — спьяну Эрвину всегда видится что-то тревожное и гнетущее, какая-то мешанина из людей, коней, чудовищ. Наутро он не может припомнить всего, да и не хочет мысленно возвращаться к пережитому ужасу, где сплошная кровь и смерть, среди которой его отчаянно зовет Леви, будто пытается спасти и не может. Эрвин кривится от этих воспоминаний и от солнечного света, что бьет ему в лицо сквозь окно кабинета. Собираясь спуститься вниз и принять таблетку аспирина, он проходит мимо приоткрытой двери в спальню и, повинуясь мгновенному импульсу, заглядывает внутрь. Видит, как торчат из-под одеяла две черноволосые макушки. Ребенок спит на животе, повернув голову к стенке, Леви лежит с краю, на боку. Его рука придерживает мальчика за сжатый кулачок, и этот незамысловатый жест вызывает у Эрвина тихий вздох умиления. Он бесшумно подходит к кровати, опускается на самый край и рассматривает спящего мужа. Даже во сне лицо у Леви напряженное, брови сдвинуты, губы сомкнуты. Отчетливо видна глубокая морщина на переносице и две борозды на лбу. Эрвину хочется дотронуться пальцами до этих следов времени, оставленных на любимом лице. Он внимательно вглядывается в волосы Леви, пытаясь отыскать те несколько серебряных ниточек, что заметил впервые год назад. Тогда тоже была теплая солнечная весна, они сидели на скамейке в саду, ребенок спал в коляске, а Эрвин смотрел, как на голову Леви падают лепестки цветущей вишни. Смит поднял руку, чтобы смахнуть их, как вдруг увидел, что среди смоляных прядей появилась легкая проседь. Им обоим на тот момент было всего по тридцать шесть, но Эрвин помнил, что Леви рассказывал про своего дядю, Кенни, который начал седеть очень рано, еще до сорока. Смит сидел неподвижно и любовался контрастом белого и черного, который придавал Леви загадочный, таинственный вид. Наконец он решился и коснулся пальцами его волос, перебирая мягкие локоны. Леви резко поднял лицо и посмотрел на него с выражением тревоги и будто бы страха. Тряхнул головой, скидывая его руку, и прикрыл волосы своей ладонью. Отодвинулся от Эрвина, съежившись под его удивленным взглядом, сказал угрюмо и тихо: «Да, я старый, нечего так пялиться». Смит рассмеялся, притянул его к себе, поцеловал руку и настойчиво отнял ее от головы мужа. Прижался губами к едва проступившей седине, с улыбкой шепнул: «Не говори глупости, я буду и в глубокой старости любить тебя и считать самым красивым мужчиной в мире. А сейчас до нее еще далеко». Его слова, кажется, не убедили Леви, и тот оставался хмурым до конца дня. Сейчас, глядя все с той же нежностью на его чуть посеребренный висок, Эрвин снова не может устоять и гладит Леви по волосам. Тот мгновенно открывает глаза и смотрит на него сперва с недоумением, а затем со злостью. «Разбудишь» — произносит он одними губами, кивая в сторону спящего ребенка. Эрвин в ответ только пожимает плечами и проводит ладонью по щеке мужа, касаясь его впервые за несколько месяцев. В глазах Леви отражается внутренняя борьба — будто ему отчаянно хочется ласки, но что-то не позволяет принять ее. Он крепче сжимает зубы, отчего Эрвин пальцами чувствует, как по челюсти заходили желваки, и отворачивается, пряча лицо в подушку. Смит понимает, что Леви прогоняет его, но не отнимает руки, ласково поглаживая его затылок и плечи, потом наклоняется и проводит носом по напряженной шее, вдыхая знакомый запах, по которому безумно скучает. Что между ними происходит, он не понимает уже давно. За последний год была пара серьезных ссор, но разве из-за них можно так отдалиться? Леви дичится и избегает его, не разговаривает, не дает к себе прикасаться. Самое главное — он ничего не объясняет, не позволяет Эрвину узнать, в чем дело, что он сделал не так, почему Леви охладел к нему. «Я люблю тебя» — шепчет Смит в затылок мужа, и тот никак не реагирует, лишь тело каменеет, будто пытается оттолкнуть, оставаясь недвижимым. Эрвин обнимает его за плечи, начиная чувствовать странную неуместность своих действий, словно не имеет права на ласку собственного супруга, словно пристает к чужому человеку. «Так нельзя, Леви» — едва слышно произносит он и выходит из комнаты. Голова раскалывается, и он идет за аспирином, а после принимает душ и выезжает на работу. По дороге ему звонит Майк и предлагает выпить сегодня вечером. Смит не видит причин для отказа. В конце концов, с тех пор, как в их с Леви отношениях начались первые проблемы, Захариус стал единственным, с кем Эрвин мог обсудить то, что его беспокоило. Он переводит взгляд с телефона на дорогу, а сам вспоминает один из первых таких разговоров, произошедший больше трех лет назад, спустя неделю после того, как Эрвин признался Леви в своем желании иметь ребенка. — И что, так ни слова и не сказал больше? — вскинул бровь Майк, делая очередной глоток пива. — Ни единого. По углам от меня прячется, будто боится, что я его немедленно заставлю контракт с суррогатной матерью подписать, — Эрвин глубоко вздохнул и с тоской посмотрел в лицо друга. По недовольному прищуру его глаз он уже понял, что тот сейчас скажет. — Ты не захочешь это слышать, но я все равно повторюсь — на двух стульях усидеть не получится. Либо ты хочешь нормальную семью, и тогда тебе нужна хорошая женщина или — бог свидетель, я не гомофоб — другой мужчина, разделяющий твои ценности. Либо, если тебя все так же клинит на твоем Леви, не жди от него, что он изменится. Ты сам говорил, он детей терпеть не может. К нам в гости приходит, как на казнь, честное слово. Ну не создан он для родительства, видать, травмированный сильно. Раз вы в приюте познакомились, значит, детство у него было не завидное. Да тебе все это и самому лучше меня известно, — Майк потрепал его по плечу, что совсем не смягчило жесткости его слов. — Впервые слышу от тебя такое завуалированное «а я говорил», — хмыкнул Эрвин и отпил из своего бокала, — Может, ты попробуешь с ним поговорить? Или попросить Нанабу? — Черт, друг, ты что, с одного глотка набрался? На трезвую голову такая чушь не пришла бы тебе на ум. Леви ни меня, ни Нани не послушает, здесь без шансов, — он задумался на минуту, а потом предложил, — Как насчет Моблита? — А что насчет него? — не понял Эрвин и увидел, как Майк поменялся в лице. — Блять, — тихо выругался тот, потирая переносицу, — А, ладно, все равно уже спалился. Они с Ханджи не хотели тебе говорить, зная, что тема для тебя болезненная, да и Моблит все еще думает, что раз вы с Хан были женаты, хоть брак и был фиктивным, то ты к ней можешь быть неравнодушен… Ей через месяц рожать. — Неплохо, — протянул Смит, залпом осушая свой бокал и делая знак официанту принести еще, — А я когда должен был узнать? Мы с ними виделись же всего пару месяцев назад, я ничего не заметил. — Нани говорила, что ребенок как-то по-особому расположился, что живот совсем маленький, больше бедра разошлись, — пытаясь вспомнить подробности, пробормотал Майк. Потом махнул рукой, — А, неважно, это ж Ханджи, у нее все чудно! Ты на них не обижайся, они ведь просто щадили твои чувства. — Это не обида, — задумчиво отозвался Эрвин, — Скорее, какое-то ощущение собственной неполноценности от того, что из-за жалости друзья не могут поделиться со мной своей радостью. А ведь Ханджи всегда говорила, что не хочет детей… — Собственно, потому и советую обратиться к Моблиту. Во-первых, кроме Петры, он единственный человек, который никогда не бесил Леви. Во-вторых, он нашел нужные слова, чтоб убедить Хан, — самодовольно хмыкнул Майк. — Не напоминай про Петру, ради бога, — раздраженно проговорил Эрвин, и, заметив удивление на лице Захариуса, неохотно пояснил, — Все эти шесть лет она ошивается вокруг Леви, и я без понятия, что между ними было в те несколько месяцев, пока мы с ним не сошлись. А может, и до сих пор есть, — он помрачнел и замолчал. — Да ну, не думаешь же ты, что Леви тебе изменяет? На кой черт тебе такие отношения, где ты даже не доверяешь тому, кто рядом? — с сомнением спросил Майк. — Ему я доверяю, а вот ей — нет. Мало того, что мне его из дома вытащить практически не удается, а с ней он готов шастать по городу хоть целый день. Так еще и регулярно выступает в роли рыцаря на белом коне, который спасает несчастную беспомощную принцессу от злого разбойника, — увидев, как Захариус нахмурился, явно ничего не понимая, Эрвин сказал, как есть, — Ну, ты же помнишь, как она пару лет назад вышла замуж за того уголовника? Так вот, он ее частенько поколачивает, и как ты думаешь, кто спешит на помощь в любое время дня и ночи? И нет, это не Чип и даже не Дейл. — Ты меня, конечно, извини, но звучит, как паранойя. То, что Петра несчастна в браке, а ее мужик — отморозок, безумно печально. Она заслуживает лучшего. А ты все выставляешь так, будто она специально страдает и подвергает себя опасности, чтоб заполучить твоего драгоценного Леви, — Майк звучал сердито и смотрел на Смита с осуждением. — Сарказм твой тут не уместен. Я и сам, окажись на ее месте, на все пошел бы, чтобы Леви был со мной. И придумал бы историю поинтереснее, чем «я такая маленькая и беззащитная жертва, спаси меня, пожалуйста, мой герой, ты такой сильный и благородный, трахни меня, умоляю», — лицо Эрвина исказилось от бешенства, и он потребовал третий бокал, хотя и так уже был пьян. Майк слушал ревнивый бред друга и жалел, что еще не настолько захмелел, чтоб относиться к этому снисходительно. — Слушай, хорош поносить Петру, а? Может, у нее и есть чувства к Леви, но девушка она добрая и честная, умеет сострадать и прощать, и это очень ценно. А твой муженек, честно говоря, ее совершенно не достоин, — Майк допил свое пиво и с громким стуком поставил бокал на стол. — Да откуда тебе знать, чего он достоин? Леви — лучший человек, которого я в своей жизни встречал. Самый преданный, понимающий и глубокий. Он и колкий, и грубоватый, и в то же время такой ранимый и чувствительный. Мне с ним рядом даже дышится легче. С Леви можно о чем угодно говорить или долго умиротворенно молчать — будет одинаково хорошо. А уж каково с ним спать… — Эрвин прерывисто вздохнул и многозначительно улыбнулся. — Ну, если ты собираешься уговорить его на ребенка, то сейчас советую натрахаться на всю жизнь вперед, потому что потом — хрен вам, а не уединение, — злорадно отозвался Майк. — Сказал многодетный отец, — Смит расхохотался, с облегчением чувствуя, как его отпускает жгучая ревность, которую он скрывал от Леви, боясь обидеть его или задеть. Пусть Майк и не был самым тактичным собеседником, ему можно было высказать все, что накопилось, и это правда помогало. Вернувшись домой, он не без труда разделся и, приняв душ, отправился в спальню. Леви лежал в постели с закрытыми глазами, но еще не было и полуночи, так что он точно не спал. Эрвин нырнул к нему под одеяло, прижался животом к его спине и сгреб в охапку. — Напился? — ворчливо спросил Леви. Смит кивнул и потерся носом о его ухо, — Жаловался на меня своему дружку? Мол, такой-сякой, не хочет того же, что и я… — Может, немного, — согласился Эрвин и поцеловал его в шею, — Ты же со мной об этом не говоришь. — Я готов поговорить, — прошептал Леви, и Смит, встрепенувшись, попытался развернуть его, чтобы заглянуть в лицо, но тот не дался, оставаясь лежать к нему спиной. Эрвин не стал спорить, чтобы не разозлить его и не спугнуть удачу. — Спасибо. Я хочу понять тебя. Почему ты не хочешь ребенка? — Потому что мир большой, страшный и непредсказуемый. Детей в нем заводят либо идиоты, либо эгоисты. Как можно привести сюда нового человека, взять за него ответственность, если не можешь гарантировать ему ни безопасность, ни счастье? — Леви явно накануне собирался с мыслями, потому что говорил твердо и уверенно. — Мир большой, это правда. Но ведь он не только страшный, разве нет? В нем много интересного, необычного, вдохновляющего, — Эрвин успокаивающе гладил его плечи, переплетал его пальцы со своими, терся щекой о его шею, — Да, всего нам не предусмотреть, но, Леви, подумай — нам уже за тридцать, но мы еще молоды, здоровы, полны сил. Финансово обеспечены, друг друга хорошо знаем и любим, мы готовы к родительству, это бессмысленно отрицать. — С тобой бессмысленно спорить, — поникшим голосом отозвался Леви, но все же продолжил, — Сейчас — да, у нас все неплохо. Но ты уверен в том, что будет завтра? Что, если кто-то из нас заболеет и умрет? Или даже без каких-то катастроф, мы просто возьмем и расстанемся? Что тогда будет с ребенком? Появившись на свет, он обяжет нас ставить его интересы превыше своих. — Ты думаешь, мы можем расстаться? — Эрвин не поверил своим ушам и вмиг протрезвел, за плечо переворачивая Леви на спину и заглядывая ему в лицо, — Собираешься уйти, оставить меня? Поэтому не соглашаешься — чтобы нас ничего не связывало? Не хочешь от меня ребенка, потому что больше не любишь? — он чувствовал, что перегибает, но не мог остановиться. — Люблю, — вымученно ответил Леви, глядя на него с такой болью, будто его сейчас избивали. — И все же, размышляешь о возможности расставания. Но я не отпущу тебя. Ты обещал, что будешь моим всегда, и я заставлю тебя сдержать слово. Ты мой, ты принадлежишь мне, — Эрвин чеканил собственнические фразы, вцепившись в плечи Леви, нависая над ним, подавляя его. Не обращая внимания на страдание, отражавшееся на его лице. — Зачем тогда добиваешься моего согласия на ребенка? Не все ли равно, что думает твоя вещь по поводу решения, которое ты уже принял? — тихо спросил тот, устало закрывая глаза. — Никакая ты не вещь. Ты человек, просто мой, — Эрвин смягчился, опустился на подушку рядом с Леви, поцеловал его в лоб, — Мне важно, чтобы ты хотел ребенка так же, как и я, потому что он будет нашим продолжением, как ты не поймешь? Сейчас есть в целом свете только я и ты, но только скажи «да», и появится третий, совершенно новый человек, в котором смешаемся ты и я, который будет неоспоримым доказательством того, что мы жили на этой земле и любили друг друга. И ему будут не страшны любые трудности и опасности, потому что мы сможем защитить его и уберечь, — он говорил горячо, убежденно, обнимая Леви, прижимая его к себе. — Звучит красиво, — откликнулся тот, уткнувшись ему в грудь, — Но он был бы продолжением только одного из нас. Тебя и неизвестной женщины, пожертвовавшей яйцеклетку. — Во-первых, лишь биологически, а во-вторых, может, и не меня, а тебя, — Эрвин расплылся в улыбке, понимая, что они уже обсуждают детали, приближая воплощение его мечты. — Еще чего, если уж мне суждено подтирать детскую задницу, то я согласен делать это только для ребенка Эрвина Смита, — хмыкнул Леви. — Значит, ты согласен? — с замиранием сердца спросил тот. — Нет, не значит, — тихо проговорил Леви. — Но ты ведь подумаешь об этом еще, правда? Пожалуйста, родной, — Эрвин знал, как на мужа действует это слово, и применил его намеренно. Пусть это была манипуляция, но она сработала — Леви вздрогнул и замер, услышав обращение, вызывающее у него трепет. — Я подумаю, — прошептал он, и для Смита это уже звучало как «да», хотя положительный ответ Леви дал только через несколько месяцев. На него не повлиял ни разговор с Моблитом, ни визит к Ханджи и ее новорожденной дочери. А то, как Бернер светился от счастья, приговаривая, как любит «своих девочек», казалось, только раздражало Леви. Попытки Эрвина еще хоть раз поговорить на тему детей он тоже пресекал, и тому уже казалось, что все тщетно и стоит отказаться от этой мечты, как вдруг Леви согласился. Вот только это не принесло Смиту радости — хоть и скупое, но такое долгожданное «хорошо, давай» прозвучало однажды утром, когда Леви вернулся из больницы, где всю ночь был с Петрой. Что с ней произошло и как это повлияло на его решение, он объяснять не стал. Выглядел же при этом совершенно разбитым и отчаявшимся. И, хотя Эрвин горячо его поблагодарил и крепко обнял, в душе его был не ожидаемый восторг, а злоба и обида. Он понимал, что убедить Леви смогла только проклятая Петра, и уж черт ее знает, каким образом. У него возникла бредовая мысль, что вот родится их ребенок, а Леви возьмет и уйдет вместе с ним к этой своей «подруге», по одному звонку которой подрывается среди ночи и несется к ней. Звучало это все, как страшная глупость — если бы Леви хотел чего-то подобного, куда проще было просто сойтись с Петрой и завести ребенка с ней. Но Эрвин все равно терзался непонятными сомнениями, тревогой и ревностью. Погруженный в свои мысли, Смит не замечает, как добирается до университета. На парковке его уже встречает худенький невысокий мальчик, светлые волосы которого ерошит ветер. Он подбегает к машине и чуть ли не бросается Эрвину на шею, как будто они не виделись целую вечность, а не пару дней. «Мистер Смит, я написал новую повесть, она про море, про мечты и про двух людей, которые предназначены друг другу» — сразу же выдает мальчик, протягивая ему несколько листов печатного текста. «Звучит интересно, Армин. Я обязательно прочту и поделюсь с тобой своим мнением» — улыбается Эрвин и берет бумаги из его рук. Их пальцы на мгновение соприкасаются, Армин отчаянно краснеет и опускает взгляд. Смит делает вид, что не замечает этого, хотя знает прекрасно, как мальчик влюблен в него, и это чертовски ему льстит. Они идут к зданию университета, обсуждая тему лекции, которую Эрвин сейчас прочитает группе Армина. Тот говорит, что ждал ее с нетерпением, что занятия с мистером Смитом всегда самые интересные и информативные, и смотрит на преподавателя с безграничным обожанием. Эрвин поощряет его теплой улыбкой — ему так этого не хватает. Леви давно смотрит на него с безразличием и чуть ли не с отвращением, а Смиту хочется ловить на себе влюбленные взгляды. Леви давно не разговаривает с ним по-человечески, не слушает и не понимает его, а Армин жадно впитывает каждое сказанное им слово. И Эрвин знает, что благосклонно принимать его внимание неправильно, но не может отказать себе в удовольствии хоть на время почувствовать себя желанным. В конце концов, это просто приятное общение, что в этом такого — уговаривает он сам себя, с помощью оживленной беседы с Армином отвлекаясь от тяжелых мыслей о Леви.