На грани

Леви лежит, уткнувшись лицом в подушку, и слышит, как за Эрвином тихо закрывается дверь. Это означает, что можно, наконец, расслабить тело и позволить себе постыдно разрыдаться, не издав при этом ни звука. Леви выпускает наружу болезненную горечь от той внезапной, бессмысленной, лживой ласки, кажущейся сейчас нелепым анахронизмом. Чего добивается Эрвин, акцентируя внимание на чертовой седине — свидетельстве того, что Леви стареет, слабеет, теряет свое единственное преимущество в виде неплохой внешности? Смит так напоминает сам себе, что рядом с ним — ебаная развалина, или эта информация для Леви, чтоб знал свое место? Он ведь и так все знает, и так видит проклятую проседь и уродливые морщины, замечает, как истончается и сохнет кожа, а мышцы теряют упругость и рельеф. Он так же прекрасно осведомлен, что с Эрвином ничего подобного не происходит — волосы его все такие же густые и золотистые, легкие морщинки есть лишь в уголках глаз и губ, но они только подчеркивают красоту его лица, являясь следами счастливой улыбки. На спорт у Смита последние несколько лет совершенно нет времени, так что его мускулатура уже не так развита, возможно, он чуть пополнел, но все равно остается стройным и статным. Леви прекрасно понимает того милого мальчика-студента, о котором ему тоже известно. И оттого неискренность слов любви, прозвучавших несколько минут назад, ранит еще сильнее. Лежащий рядом ребенок начинает шевелиться и что-то бормотать. Леви понимает, что тот сейчас проснется, и поспешно вытирает слезы, шмыгая носом и силясь улыбнуться. Он не даст своей несостоятельности, своему жалкому горю портить жизнь маленького, ни в чем не повинного человека, который и так появился на свет из-за его неспособности сказать «нет». Мальчик садится на постели, трет кулачками раскрасневшиеся со сна щеки и смотрит на него большими голубыми глазами, демонстрируя единственное сходство с Эрвином. В остальном он — копия Леви, и это кажется какой-то издевкой, учитывая то, что кровного родства между ними нет. Если бы Леви с самого начала знал, какие последствия будет иметь казавшаяся безобидной прихоть Эрвина подобрать похожего на него донора яйцеклетки, он ни за что бы на это не согласился. «Хочу, чтобы в нашем ребенке угадывались как мои, так и твои черты. Чтобы получилась случайная комбинация генов, которая нас удивит» — вдохновенно объяснял Смит, а Леви дико смущало отношение к созданию нового человека как к игре в конструктор. И он только качал головой, отчаянно надеясь, что будет видеть в ребенке одного лишь Эрвина, чтобы проще было его любить. Но с мужем Леви не спорил, полностью доверяя ему процесс исполнения его же мечты. Оказалось, у того уже давно был готов план, к реализации которого Эрвин приступил немедленно. Он заранее выбрал надежную компанию, предоставлявшую услуги суррогатного материнства, с которой они и заключили договор всего через несколько дней после того, как Леви согласился. Будто Эрвин боялся, что он передумает, и оттого ужасно спешил. Все дальнейшее взаимодействие с компанией он взял на себя, держа Леви в курсе того, как продвигается дело. В день, когда пришли результаты анализов, подтвердившие наступление беременности, Эрвин трепетал от счастья, а Леви вспоминал тот разговор в больнице, что заставил его согласиться на все происходящее. Он закрыл глаза и будто увидел перед собой маленькую палату и худенькую притихшую Петру, лежавшую на узкой койке. Леви сидел с ней рядом на скрипучем стуле и в отчаянии смотрел в ее измученное лицо. — Петра, послушай, это уже невозможно, — осторожно начал он, взяв девушку за руку, — Вот уже третий год мы ходим по кругу — он бьет тебя, я бью его, ты говоришь, что подашь на развод, потом прощаешь его, и все начинается заново. Пожалуйста, прекрати это, я прошу тебя. — Все не так просто, Леви, — едва слышно проговорила она, с трудом шевеля пересохшими губами, — В отношениях бывают сложные периоды, ты и сам это знаешь. — Нет, не знаю, — нахмурился тот, сжав ее руку сильнее, — Нахер отношения, в которых тебе приходится переживать такое. Я не хочу бередить твои раны, но Петра, ради бога, это уже третий раз, когда… — Ты думаешь, я забыла, сколько нерожденных детей потеряла? — ее голос дрогнул, и Петра скривилась от боли. — Знаю, что нет. Но какого же черта ты даешь этому случаться снова? Ты ведь не маленькая, о контрацепции знаешь, — Леви смотрел в пол и краснел, но чувствовал, что должен поднять эту тему. Одно дело — приводить Петру в себя после побоев средней тяжести, совсем другое — с очередным выкидышем везти ее в больницу. Для Леви видеть ее в таком состоянии было просто невыносимо. — Ты меня убьешь, если скажу, — она закрыла глаза и страдальчески усмехнулась, — Я просто хочу ребенка. — Боже, блять, — впервые за все время общения с Петрой нецензурно выразился он, — Что с вами всеми не так? Ладно, Захариусы и Моблит, ладно, Эрвин, но тебе то на кой черт дети? Еще и от такого урода, как твой поганый муж? — Скажи, тебе знакомо такое одиночество, что хоть волком вой от тоски? Чувство, что ты единственный человек на земле, который никому не нужен, которого никто не любит и не полюбит никогда? — очень серьезно спросила Петра, внимательно глядя на Леви и будто игнорируя его вопросы. Он кивнул, и она продолжила, — А знаешь, как на своих родителей смотрят дети? В их глазах это лучшие люди в мире. Ребенок любит безусловно и всецело, с ним ты никогда больше не будешь совсем один, потому что он будет рядом и будет нуждаться в тебе. Я хочу этого, потому что тогда моя жизнь обретет смысл, понимаешь? — Петра… — удивленно протянул Леви. Он смотрел на нее неотрывно и чувствовал, что действительно понимает. Что, хотя в ее словах есть что-то нездоровое и неправильное, они убеждают его, попадают в цель. Такой подход к родительству каким-то непостижимым образом делал его привлекательным для Леви. — Вот именно, — сказала Петра так, будто прочла его мысли, — Поэтому я готова потерпеть и попробовать еще, просто в следующий раз буду лучше следить за тем, чтобы не спровоцировать мужа, не рассердить его, чтобы не дошло до рукоприкладства. А там, может, и разведусь, посмотрим. — Погоди, а что, если попробовать по-другому? — выпалил вдруг Леви, — Тебе ведь не обязательно нужен ребенок именно от этой сволочи? Может, тебя устроил бы мой? — Петра широко распахнула глаза и даже слегка приподнялась на постели, но, услышав его дальнейшие слова, вновь поникла, — Я имею в виду, наш с Эрвином. Ты могла бы стать важным человеком в его жизни. Уверен, он бы тебя очень полюбил. Что ты об этом думаешь? — Думаю, это странно, — грустно отозвалась она, — К тому же, ты был решительно против того, чтобы иметь ребенка. Говорил, что после разговора с Эрвином и Моблитом еще больше укрепился в своих убеждениях. — Это правда, — признался Леви, вспоминая, как чувствовал себя после слов Эрвина — обезличенным, использованным, раздавленным. Как встреча с Моблитом и его семейством ужаснула его тем, что с рождением ребенка жизнь Ханджи практически не изменилась, ведь их дочерью всецело занимался Бернер, давая жене возможность продолжать полностью отдаваться любимой работе. Леви в тот момент отчетливо понял, что, появись у них с Эрвином ребенок, и в роли Моблита придется выступать вовсе не Смиту, который так грезит родительством, а ему самому, при том, что он в этом ничего не смыслит. Но слова Петры задели в нем нечто более глубокое, чем страх ответственности — потребность быть нужным и жить не зря. — Тогда почему ты это предложил? — Потому что то, что ты сказала, нашло во мне отклик, — честно сказал Леви и прижал ее руку к своим губам, глядя, как ее лицо чуть розовеет, и на нем появляется тень улыбки, — Объективно, у Эрвина очень насыщенная жизнь, и ребенок займет в ней свое место, но оно будет далеко не первым. Мне же скорей всего придется уйти с работы и посвятить этому все свое время. А я точно не справлюсь без твоей помощи. Ты могла бы участвовать в жизни моего ребенка как… как мать, которой он будет изначально лишен. А детям нужны матери, ведь так? — Так, — оживилась Петра. Похоже, Леви тоже удалось подобрать правильные слова. — Тогда поступим вот как — я даю Эрвину свое согласие, а ты прямо сейчас подаешь заявление на развод. Не смотри на меня так, я знаю, что это возможно сделать онлайн. Немедленно съезжу и поговорю с твоим уродом, чтоб собирал свои манатки и не появлялся больше в твоей жизни. Ну, разве что один раз — в день развода. Договорились? — Да. Спасибо, Леви, — Петра блаженно улыбалась и смотрела на него с безграничной нежностью. Он наклонился и коснулся губами ее горячего лба. — Все будет хорошо, слышишь? Эрвин получит ребенка, о котором так мечтает. У тебя будет маленький любящий человек. И я, пожалуй, тоже хочу чувствовать, что кому-то очень нужен, — последнее признание далось ему нелегко, в нем звучал настолько очевидный эгоизм, что Леви даже поморщился. — Ты очень нужен мне, — одними губами прошептала Петра, опуская глаза. Он в ответ улыбнулся, приняв ее слова за проявление благодарности, и протянул телефон с открытой вкладкой заявления на расторжение брака. Вернулся домой он уже под утро. Застирал одежду, пропитавшуюся кровью мужа Петры, которого он на этот раз действительно чуть не убил. Принял душ и пошел на кухню, чтобы заварить чай. Там, устало сгорбившись, сидел мрачный и бледный Эрвин. Видимо, он тоже не спал всю ночь, хотя Леви предупредил, чтоб тот его не ждал — волноваться не о чем, просто Петре нужна помощь, и возможно, что это надолго. Смит ни о чем не спрашивал, не говорил ни слова, просто смотрел на него измученно и как-то беспомощно. Повисшее в воздухе молчание безумно угнетало Леви. Минуло уже три месяца с их первого разговора о ребенке, а возникшее между ними напряжение не ослабевало. Эрвин то и дело пытался снова заговорить об этом, продолжал давить и настаивать, и Леви уже начинал избегать его, потому что не выдерживал такого напора. И вот сейчас он сам собирался поднять эту тему, но не знал, с чего начать и что вообще сказать. — Пожалуйста, не молчи, — попросил он наконец, подойдя к Эрвину и положив руки ему на плечи. — Почему ты это делаешь? — тот поднял голову и заглянул Леви в глаза с выражением бесконечной тоски. — Делаю что? — не понял тот. — По первому звонку бросаешь меня и мчишься к ней. — Что? Ты сейчас про Петру? Она же мой друг, который нуждается в помощи, разве это не очевидно? — Леви внимательно посмотрел на Эрвина, замечая то, чего не видел раньше, — Ты беспокоишься по этому поводу? Совсем мне не веришь, да? До сих пор так за Йегера и не простил? — внутри у него все похолодело, стоило вновь произнести эту фамилию. — С ума сошел? — воскликнул Эрвин, обхватывая ладонями его лицо, — Мы давно все выяснили, и я с тех пор ни разу об этом не вспоминал. Петра — это другое… Я чувствую, что она хочет отобрать тебя у меня. — Отобрать… — тихо повторил Леви, «…как вещь» — подумал он, но не произнес этого вслух. Он, конечно, и раньше знал, что Эрвин недолюбливает Петру, но о причинах такого отношения не догадывался. Сейчас стало ясно, что тот ревнует. При таком раскладе рассказать ему о разговоре в больнице не представлялось возможным. Эрвин все равно не понял бы, насколько девушке тяжело и почему Леви пообещал ей особое место в жизни их ребенка, — Твои опасения беспочвенны, — сказал он уверенно и тут же продолжил, — И насчет детей, я подумал. Хорошо, давай. — Боже, Леви! — вскочил Эрвин, стискивая его в объятиях. Прижавшись головой к его груди, Леви услышал, как колотится его сердце, — Спасибо тебе, спасибо, спасибо, — повторял Смит, целуя его макушку. Потом отстранился, держа Леви за плечи, и заглянул ему в глаза. В них, безусловно, отражалась радость, но она была явно омрачена какой-то тревогой и сомнением. «Тебе никогда не будет достаточно, да? Что бы я ни делал, этого все равно мало» — в отчаянии подумал Леви. Эрвин чуть приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, и Леви решил, что если тот сейчас спросит о причинах, то он ответит честно, — Я сегодня же сделаю нужные звонки, и к концу этой недели уже сможем заключить договор, — сосредоточенно произнес Смит и отпустил его, доставая телефон и погружаясь в изучение каких-то сохраненных ссылок и давних заметок. О том, что заставило Леви изменить свое мнение, Эрвин так и не спросил. «Доброе утро, малыш, хорошо поспал?» — стараясь звучать радостно, спрашивает Леви. Мальчик кивает и подползает к нему, обнимая за шею. «Папуля, кушать» — говорит он требовательно, и Леви, взяв сына на руки, спускается вниз. Впереди у него очередной долгий напряженный день, полный вынужденного участия в глупых шумных играх, перечитывания в сотый раз одних и тех же дурацких книг, прогулок на ненавистных детских площадках и исполнения всех пожеланий маленького тирана.