На грани

Эрвин, пошатываясь, выходит из такси. Оглядывает темные окна дома, будто ожидая увидеть в одном из них свет, несмотря на то, что сейчас уже половина второго ночи. Долго возится с входной дверью, не попадая ключом в замочную скважину и бормоча проклятия себе под нос. Черт, он действительно перебрал, Майк был прав. Так же, как и в том, что им с Леви надо поговорить. И Эрвин не собирается откладывать этот разговор даже до утра. Он поднимается по лестнице и, распахнув дверь в спальню, хватает мужа на руки вместе с одеялом, закидывает на плечо и тащит в свой кабинет. Тот вскрикивает и пытается вырваться, отчего спящий на кровати ребенок ворочается и хнычет, но Эрвин не обращает на это внимания и держит Леви крепко, хоть сам едва стоит на ногах. Оказавшись в кабинете, он щелкает замком и сажает мужа на диван, теряя равновесие и опускаясь на пол у его ног. Хватается за одеяло, то ли пытаясь сорвать его, то ли удержаться от падения. — Какого хуя ты творишь? — шипит Леви, пиная его ногой в плечо. Эрвину каким-то чудом удается поймать его ступню и жадно поцеловать, после чего он получает пяткой в лицо и почти падает навзничь, но в последний момент вновь хватается за одеяло и кладет голову на колени мужа, — Наебенился в слюни, пьянь. Смотреть на тебя тошно, — с отвращением выплевывает Леви. — За что ты так со мной? — вцепившись в него руками, поднимает лицо Эрвин. Наверное, он действительно до крайности пьян, но ему нужно объяснение, и он не собирается отступать, пока не получит его, — Что я сделал не так, Леви? Ответь мне, — тот молчит. Эрвин приподнимается на коленях и обхватывает его голову за виски, наклоняя так, что их лбы соприкасаются, — Не могу так больше, слышишь? Без тебя — не могу. Мы не разговариваем с февраля, почти четыре месяца, это совсем не нормально! — Блять, и ты мне про норму будешь заливать, рожа пьяная, — Леви пытается отвернуться, руками упирается Эрвину в грудь, отталкивая его, но тот держит крепко и заглядывает в глаза настойчиво, замечая в них ярость и боль, — Отпусти меня, там ребенок один остался. — Не неси ерунды — дети в его возрасте уже давно спят сами. И какого черта ты кладешь его с собой, занимая всю кровать? Чтобы не спать со мной? — Эрвин начинает злиться, а Леви продолжает вырываться, кулаками молотит по его плечам и груди. Становится действительно больно, и Смит хватает мужа за запястья, с силой сжимает их, заставляя того вскрикнуть, и кричит сам, — Что ты со мной делаешь? Ты нас разрушаешь! Поговори со мной, черт возьми! — Это ты называешь разговором? Ты, блять, орешь на меня и руки распускаешь! Давай, разбуди своими криками ребенка, не тебе ж его укладывать. Тебе же на него насрать, как и на меня! — в бешенстве выдает Леви, выпутавшись из одеяла и пиная Эрвина ногами. — Это неправда! — возмущается тот, неловко пытаясь увернуться от ударов, — Я люблю вас больше всего на свете, а ты отгораживаешь меня от вас обоих, вытесняешь из собственной семьи, как уже выгнал из постели. Я хочу быть с вами, быть с тобой, почему ты отталкиваешь меня? — Да ты сам себя слышишь? Во всех смертных грехах я один виноват? Святой Эрвин, тебе как, нимб не жмет? Скотина, блять, эгоистичная… Хочешь быть с нами, да? А хули тогда тебя никогда рядом-то нет, и я тащу все на себе? — Леви выбивается из сил и лишь злобно сверкает глазами, бросаясь непонятными обвинениями. — Что — все? Тебя никто не заставляет надрываться! Может, ты забыл, Леви, но я вообще-то работаю, а не развлекаюсь целыми днями. Я не виноват, что ухожу, едва ребенок просыпается, а возвращаюсь, когда он уже спит… — Ну и нахуя ты его заводил тогда, раз такой занятой? Он же тебе совсем не нужен, — вдруг совершенно спокойно спрашивает Леви. — Как ты можешь так говорить? — ошарашенно вглядывается Эрвин в его непроницаемое лицо, — Это же мой сын, — говорит он, делая упор на предпоследнее слово, от чего Леви мгновенно вскидывается и начинает биться в его руках с удвоенной силой. — Как же ты заебал, Эрвин! Все-то, блять, твое, все вокруг для тебя — движимое и недвижимое имущество. Дом — твой, ребенок — твой, я — твой, как мне это осточертело! — он произносит эти слова в бешенстве, с настоящей ненавистью, но Смит все равно дуреет, когда слышит это «я твой». Ухватив Леви за лодыжку, он стягивает его на пол и подминает под себя. Не обращая внимания на крики и удары, он набрасывается на него с отчаянными поцелуями, задирает футболку, пытается стянуть пижамные штаны. — Мой, слышишь, Леви, ты мой! Я так хочу тебя, я так давно не целовал тебя, не трогал тебя, как сейчас. Как же я скучал по твоему телу, по твоему теплу. Мне так холодно, Леви, холодно без тебя, — пьяно бормочет он и накрывает его губы своими, в следующий момент вскрикивая от боли и чувствуя привкус железа во рту, — Ух, ты плохой мальчик, да? Мне наказать тебя? Давай, давай, я накажу тебя, — от укуса Эрвин заводится еще сильнее и пытается перекатить Леви на живот, но тому удается вывернуться. Он вскакивает на ноги, подтягивая штаны, и резким ударом под дых заставляет Смита подавиться воздухом. — Это ни к чему, сраный ты кобель. Жизнь с тобой — достаточное наказание, — сквозь зубы бросает Леви и уходит. Эрвин остается лежать на полу, задыхаясь и обливаясь пьяными слезами. Немного придя в себя, он приподнимается, опираясь руками на диван, и кладет на него голову, а перед его внутренним взором встают картины последних лет, таких далеких и неправдоподобно счастливых. Тогда Леви не шарахался от него, а, напротив, старался быть рядом каждую минуту. И долгие часы, что Эрвин работал над своими романами, его муж сидел на этом самом диване, подобрав под себя ноги и, как правило, что-то читал или просто глядел на него. Заканчивая очередную главу, Эрвин непременно зачитывал ее вслух, получая немногословные, но дельные рецензии. Естественно, положительные, поскольку критику он не выносил. Эрвин и сам не знал, как так выходило, но в конце подобных вечеров он чаще всего обнаруживал себя стоящим на коленях перед диваном с членом Леви во рту. Он не мог бы сказать с уверенностью, кому из них двоих это больше нравилось, потому что сам он буквально терял голову, лаская языком приоткрытую головку, слизывая капельки выступавшей смазки и обхватывая губами напряженный ствол. Погружал его в рот полностью, до самого основания, пальцами перебирая поджавшиеся яички, слыша стоны Леви, чувствуя, как его бедра приподнимаются навстречу, а руки зарываются в светлые волосы. Останавливаться было трудно, но Эрвину хотелось гораздо большего, так что он выпускал изо рта мокрый член и опрокидывал Леви на спину, нависая над ним и впиваясь в его губы. Одновременно с этим он заводил руку за спину и погружал смазанные пальцы в собственную задницу, разрабатывая тугой вход. Когда же их место занимал крепкий аккуратный член Леви, Эрвин стонал в голос, запрокидывая голову, выгибаясь и закатывая глаза. Он насаживался сам, опускаясь до самого конца, руками оглаживая твердую грудь Леви, сжимая пальцами его чувствительные соски, наклоняясь вперед и лаская их языком. Постепенно Эрвин ускорялся и неизбежно начинал хрипло шептать сквозь стоны, как же ему хорошо, как ему нравится член Леви, как идеально он помещается внутри, задевая самые чувствительные места, проникая так глубоко, что голова идет кругом. Ощущения действительно были невероятные, а уж когда Леви сам сжимал руками бедра Эрвина, двигался резче и трахал его жестче, тот и вовсе утрачивал связь с реальностью, сотрясаясь всем телом и бурно кончая под отчаянную нецензурщину, на которую не скупился Леви. И как же чертовски приятно Смиту было слышать, какая у него охуенная задница, какая она жаркая и узкая, как Леви любит ее трахать, как он с ума сходит, когда она сжимается и глубже засасывает его член. Под конец Леви обычно переворачивал Эрвина на спину и брал какой-то сумасшедший темп, подхватывая его ноги под колени и жадно целуя в губы. Смит к тому моменту уже с трудом осознавал происходящее, мотая головой из стороны в сторону и выкрикивая его имя, а Леви кричал вместе с ним, кончая внутрь и повторяя сорванным голосом хриплое, сводящее с ума «люблю». Эрвин знает, что выглядит сейчас жалко, стоя на коленях в пустом кабинете и, уткнувшись лбом в тот самый диван, мастурбируя на эти воспоминания. Оргазма он достигает всего через пару минут, и это не приносит облегчения, а только усиливает чувство опустошения. Эрвин вытирает ладонь о брюки, застегивает их и неуклюже забирается на диван, перед сном обещая себе, что исправит все завтра. Он говорит это себе чуть ли не каждый день последние года полтора, с тех пор как их с Леви отношения начали ухудшаться. Вот только то самое «завтра» все никак не наступает, да и Эрвин, честно говоря, не делает в реальности ничего, чтобы приблизить этот день. Наутро он с трудом размыкает опухшие веки и жмурится от боли, которая, кажется, пронизывает все его тело. Эрвина тошнит, голова раскалывается, покрытый синяками торс нещадно саднит, а разум терзают остатки все того же мучительного ночного кошмара. Еле держась на ногах, он бредет в ванную, где вызывает у себя рвоту, а после принимает душ и идет за обезболивающим. На кухне Леви кормит их ребенка завтраком. «Привет, папа!» — доносится до Эрвина радостный детский голосок, и он подходит к сыну, целуя его в щеку и гладя по голове. Спрашивает, хорошо ли тому спалось и вкусную ли кашку он ест, и, получив оба раза уверенное «да», идет за таблетками. Леви сосредоточенно набирает одну ложку за другой, отправляя их в охотно открывающийся детский рот и полностью игнорируя присутствие Эрвина. — Не густовато получилось? — спрашивает тот, заглядывая в наполовину опустевшую тарелку и пытаясь начать разговор. Его вопрос заставляет Леви лишь сильнее сжать зубы, и тогда Эрвин обращается к сыну, — А тебе, малыш не пора уже самому кушать? — и, забирая ложку из рук мужа, Смит протягивает ее ребенку. Тот пробует поднести ложку ко рту, но промахивается, и каша стекает по его подбородку на чистую футболку. Леви мгновенно вытирает его салфеткой и забирает ложку, продолжая кормить ребенка сам, — Он так никогда не научится, — с сожалением говорит Эрвин и ловит на себе полный ненависти взгляд серых прищуренных глаз, знакомый ему слишком хорошо, являющийся реакцией на все его попытки поучаствовать в воспитании сына. «Не давай ему играть на лестнице — упадет», «сегодня хорошая погода — обязательно погуляйте», «ты не слишком легко его одел?» — каждое проявление заботы со стороны Эрвина Леви воспринимает в штыки, и это чертовски несправедливо. А теперь он и вовсе обвиняет Смита в том, что ребенок ему безразличен. Как вообще подобные мысли появились в голове Леви? Разве он не помнит, как Эрвин едва не обезумел от счастья, получив информацию о наступлении беременности? Нет, такое невозможно забыть. В тот день Смиту казалось, что он увидел мир иначе — все краски стали ярче, звуки громче, ощущения реальнее. Он не мог отвести взгляда от снимка УЗИ, присланного ему на почту вместе с результатом анализа на ХГЧ. Неужели эта крохотная горошина размером меньше сантиметра — его ребенок? Настолько невероятное чудо просто не укладывалось в голове. «Только посмотри на него» — повторял Эрвин, показывая Леви экран телефона, и тот смотрел и улыбался, хотя явно еще не осознавал свалившегося на них счастья. Поскольку одним из условий договора было сохранение анонимности обеих сторон, Эрвин наблюдал за развитием ребенка лишь по результатам анализов и снимкам УЗИ. Откровенно говоря, его огорчала невозможность присутствовать на скринингах лично, видеть, как увеличивается объем живота, внутри которого растет его малыш, и ощущать своей рукой его шевеления. Но это не мешало Эрвину усердно готовиться к рождению ребенка. Он еще на половине срока принялся обустраивать детскую, накупил кучу одежды, игрушек и книг. О том, что у них будет сын, они узнали еще до переноса эмбриона — хотя в юности Эрвин больше хотел иметь дочь, повзрослев, он пришел к выводу, что пол не имеет значения, и указал это при сдаче материала. В итоге получился мальчик, и это полностью его устраивало. Все это время Леви был с ним рядом, выслушивал его переживания и размышления, одобрял выбор детских вещей, помогал с ремонтом и, конечно, штудировал вместе с ним тонны литературы по уходу за ребенком и по детской психологии. Они были вместе и в тот морозный декабрьский вечер, когда Эрвину позвонили и сообщили о рождении здорового мальчика с таким-то ростом и весом, которого представитель компании привезет через двое суток, после того как врачи убедятся в том, что с ребенком все в полном порядке. Смит положил трубку и посмотрел на взволнованного Леви широко открытыми влажными глазами. «Наш сын, наш с тобой сын родился!» — воскликнул он, и Леви кинулся ему на шею, шепча, что безумно этому рад. И когда ребенка привезли, а подписавший все бумаги Эрвин, едва сдерживая прорывавшуюся наружу дрожь, впервые взял его на руки, Леви тоже был здесь, стоял возле него, положив руку на плечо, и видел отчетливо, с каким обожанием и восхищением Смит смотрит на своего сына. — Взгляни на него, Леви. Он так похож на тебя, — шептал Эрвин, когда они аккуратно укладывали спящего младенца в его колыбель. Это было правдой — мальчик был черноволосым, с тонкими чертами сосредоточенного детского личика. — Еще сто раз изменится, — буркнул в ответ Леви, прижимаясь к мужу щекой и будто бы с опаской глядя на ребенка. — Я так счастлив, спасибо тебе, родной, — улыбнулся Эрвин и поцеловал его в макушку. — Да за что? Не я же его рожал, — возразил тот, но в следующую секунду проговорил, — Я счастлив, что ты счастлив. Вскоре выяснилось, что ребенок им достался «подарочный» — с этим согласились и Моблит с Ханджи, и Петра, и Захариусы, частенько заходившие к ним в те рождественские праздничные дни. Его неоспоримое сходство с Леви тоже замечали все, что заставляло того страшно смущаться. С мальчиком не было совершенно никаких проблем — его не мучили колики, он хорошо спал, много ел, почти не плакал и был очень тихим и спокойным. Эрвину хотелось все время держать его на руках, и он не отказывал себе в этом удовольствии, не выпуская сына из объятий, качая его и баюкая, нашептывая глупые нежности о том, как папа его любит. Смит будто нуждался в постоянном подтверждении того, что его мечта сбылась, что все это происходит на самом деле. Что он может прижать к своей груди этого маленького, беззащитного и абсолютно совершенного человека, которого создал сам. Эрвин внимательно разглядывал его крохотные крепко сжатые кулачки, вздернутый носик и изучающие его большие голубые глаза. «Большинство детей рождаются голубоглазыми, и почти у всех цвет потом меняется» — думал он тогда, но все же верил, что сын унаследовал от него эту глубокую синеву глаз. Леви же с самого начала вел себя с ребенком совсем иначе. Всегда находился подле него, но это присутствие было совершенно незаметным. Он внимательно следил за режимом кормлений и гигиеной ребенка, моментально реагировал на любой звук, что тот издавал, старался как можно точнее определить его потребности и их удовлетворить. Смотрел он на него несколько настороженно, прикасался к нему только в случае необходимости, ласковых слов не говорил, восторгов не выражал. Тогда Эрвин был слишком погружен в собственные ощущения, чтобы обращать на это внимание, но после он думал, не говорило ли поведение Леви об отсутствии у него чувств к этому ребенку? Быть может, он не считал его своим и давал Эрвину в полной мере насладиться отцовством, поскольку сам ничего подобного не испытывал? Ведь для Смита та первая неделя стала действительно чем-то особенным, и Леви не мог этого не знать и не видеть. А потом праздники закончились, и Эрвин вернулся к работе. Сперва он ограничивал свою деятельность лишь лекциями и семинарами, чтобы побольше времени проводить с семьей. Они вместе гуляли с коляской, кормили и купали сына, а во время бодрствования тот обычно лежал, чуть барахтаясь, на руках у Эрвина, которому не надоедало наблюдать за тем, как взгляд ребенка становится более осмысленным, и малыш все чаще улыбается, глядя на своего отца. Леви в то время оставался с ребенком наедине лишь на несколько часов, и по возвращении из университета Смит во всех подробностях расспрашивал, как они справлялись без него. «Нормально» — неизменно отвечал Леви, и выглядел при этом очень серьезным, а мальчик — вполне довольным, так что у Эрвина не было причин для беспокойства, и он не задумывался о том, насколько его мужу комфортно в роли родителя. Постепенно ему стало казаться, что ребенок был в их жизни всегда, и острота ощущений притупилась. Эрвин все так же был счастлив, но его радость стала более тихой и спокойной, не взрывающей мозг миллионом эмоций. Он по-прежнему очень любил сына и продолжал считать его настоящим чудом, просто уже ставшим частью реальности. Работы у Смита со временем становилось все больше, к основной деятельности добавилась дополнительная, надо было приступать к диссертации, да и издательство все настойчивее намекало, что хорошо бы выпустить еще один роман. Так что времени на ребенка Эрвину попросту не хватало — он успевал немного повозиться с ним с утра, перед работой, и иногда — вечером, но тогда оставалось лишь искупать его и уложить спать. Еще были выходные, в которые, к сожалению, постоянно приходила Петра, и сначала это дико раздражало Эрвина, но потом работа над новым романом увлекла его, и ему самому уже не хотелось отвлекаться. Плохим отцом и мужем он себя в связи с этим не считал, ведь казалось, что всех все устраивает. Хотя того, как изменения, произошедшие в их жизни, повлияли на Леви, Смит на самом деле никогда не знал. На вопросы о том, не возникает ли у него трудностей в уходе за ребенком, тот всегда отвечал отрицательно. «Все нормально» — твердил Леви, и Эрвин ему верил. Он не мог точно сказать, в какой момент это произошло, но Леви явно привык к сыну, привязался к нему. В его взгляде появилась особая теплота, он все чаще улыбался ребенку, мог просто так погладить его или взъерошить волосы, да и вообще большую часть времени находился с ним в тесном физическом и эмоциональном контакте. К тому моменту, как мальчику исполнился год, Эрвин заметил, что связь Леви с сыном стала гораздо прочнее, они практически не расставались, и ребенок явно тянулся к нему, между ним и Эрвином всегда выбирая первого. И это было обидно, хоть и закономерно, с учетом того, что Леви проводил с ним почти все время. Что-то неладное Эрвин впервые почувствовал тогда, когда ребенок начал спать в их кровати. Каким-то странным образом он занимал столько места, что им троим становилось попросту тесно. «У него же есть своя комната, своя кроватка, зачем ему к нам?» — спрашивал он у Леви. Тот отвечал, что сын стал плохо спать, чаще просыпаться, плакать и звать его. Но Эрвин ничего такого не слышал, и ему казалось, что у Леви есть какая-то другая причина для того, чтобы тащить ребенка в их постель. Он начинал думать, что так муж вытесняет его из их отношений. Дальше все только усугублялось — ребенок начал говорить, и обращался к Леви не иначе, как «папуля», в то время как Эрвин был просто «папа». Это было ужасной глупостью и ничего, вроде бы, не значило, но Смит все равно переживал. Мальчик с возрастом все больше походил на Леви, хоть глаза и остались похожими на отцовские. При Леви произошли его первые шаги, при нем были произнесены первые слова. Да, Эрвин сам с головой погружался в работу, но ему все равно было тяжело видеть, как Леви практически отбирает у него ребенка, исподволь отталкивая Смита, заставляя его чувствовать себя ненужным собственной семье. Последние года полтора ситуация стремительно ухудшалась — мало того, что Эрвин не мог заниматься ребенком, так еще и их отношения с Леви становились все холодней. Тот ничем не делился со Смитом и неохотно слушал рассказы о его работе, все реже приходил в его кабинет после того, как уложит ребенка спать, а вместо этого тратил несколько часов на глупую бесполезную уборку. Они перестали проводить время вдвоем, почти не занимались сексом, несколько раз за последний год ссорились из-за ерунды вроде невнимания Эрвина к бытовым мелочам или его привычки от силы раз в месяц встречаться с Майком в каком-нибудь баре. Потом, в сентябре, была крупная ссора без какого-либо повода — Смит просто рассказывал о своих новых студентах, а Леви как с цепи сорвался от одного легкого намека, неудачной шутки со стороны Эрвина. После этого они вообще не общались месяц, помирившись лишь ко Дню Рождения Смита. Дальше дотянули кое-как до февраля, а когда вечером четырнадцатого числа собрались отметить День всех влюбленных (естественно, это была инициатива Эрвина, который давно ощущал натянутость их отношений, и потому купил вина и попросил Леви приготовить пасту, поскольку сам готовить совершенно не умел), как вдруг посреди романтического ужина Леви просто встал из-за стола и ушел спать, вообще ничего не объяснив. С тех пор они так и не поговорили — на все немногочисленные попытки Эрвина что-нибудь выяснить Леви отвечал ледяным молчанием, и терпеть все это становилось уже невозможно. Смит думает об этом, поднимаясь к себе, прячась от злобного взгляда мужа, в котором так и читается: «ты нам не нужен, ты здесь лишний, не мешай нам, уйди, уйди, уйди». Он не заслуживает такого отношения, он не давал повода для того, чтобы так его ненавидеть, чтобы считать, что ему «насрать» на их семью, как вчера заявил Леви. Вся их жизнь, еще недавно такая счастливая, вдруг превратилась в настоящую катастрофу, а Эрвин даже не может узнать ее причины. Он устало опускается на диван в своем кабинете, благодаря вселенную за то, что сегодня хотя бы выходной, и слышит, что ему пришло сообщение. Пишет Армин: «Мистер Эрвин, вы вчера забыли в аудитории папку с материалами по завтрашним семинарам. Я знаю, она вам нужна — могу ее завезти». Смит соглашается и высылает ему адрес, а сам слышит доносящиеся с первого этажа оживленные голоса и тихо чертыхается — естественно, к ним пришла Петра. И тогда он уже не в первый раз думает — а может, причина того, что их с Леви отношения превратились в кошмар, была именно в ней?