На грани

Когда Леви заканчивает уборку и бросает беглый взгляд на часы, то понимает, что уже десять вечера, а Эрвина все еще нет. Он проверяет телефон в надежде найти там хотя бы привычное скупое «задерживаюсь», но у него нет непрочитанных сообщений. Обычно Эрвин так не поступает и к девяти непременно возвращается домой, но не в этот раз. И в голове у Леви возникает довольно очевидная для него мысль — возможно, его муж не будет сегодня ночевать дома. Вместо этого он может впервые остаться до утра у своего молодого любовника. Даже странно, что он не делал так до сих пор. Других вероятных причин отсутствия Эрвина Леви не находит или не хочет находить. Ему охота выть в голос от того, что его предают, заменяют, выбрасывают, как просроченный заплесневелый продукт. Но он сдерживается и просто идет в ванную, чтобы успеть помыться до того, как ребенок проснется и потребует взять его с собой в постель. Когда Леви, лежащий в кровати без сна, слышит внизу негромкий шум и возню, его прошибает холодный пот при мысли, что Эрвин охуел настолько, что притащил своего мальчишку в их дом. Но вот Смит врывается в спальню и хватает его на руки, и Леви начинает понимать, что дело, видимо, в чем-то другом. Эрвин смертельно пьян, он запирает их двоих в своем кабинете и начинает заплетающимся языком требовать каких-то объяснений тому пиздецу, что происходит между ними. Леви не готов к этому разговору, его страшно бесит, что Эрвин опять нажрался, что он делает вид, что не понимает, в чем дело. Разговора не выходит, а заканчивается все неуклюжей, нелепой попыткой Смита принудить Леви к сексу. Тот, естественно, не дается и возвращается в спальню, но раздражение от скотского поведения Эрвина смешивается в его душе с какой-то глупой надеждой на то, что муж, возможно, все еще хочет его. А если это так, то вдруг мальчик-студент был глупостью, которая уже осталась в прошлом? Вдруг Леви, несмотря на то, что он стареет и теряет былую привлекательность, все еще интересует Эрвина? Если бы это было так, он сделал бы над собой усилие. Несмотря на всю боль, которую Смит ему причинил, Леви мог бы простить его, потому что, черт возьми, он любит его. Любит этого эгоиста, этого алкоголика, который палец о палец не ударит ради их семьи, который так хотел ребенка, а теперь полностью повесил его на одного Леви. Обижается на него, даже ненавидит, но как же, блять, любит. Наступает утро, и Леви вновь погружается в свою бесконечно унылую рутину. Быть разбуженным еще до семи утра, застелить постель, начать читать вслух бесконечные однообразные книжки про долбанных котауси и мауси, от которых Леви уже блевать тянет. Но ребенку нравится, он хочет еще, и приходится продолжать. К тому времени, когда Леви кормит сына завтраком, проходит уже два часа с их пробуждения. А до дневного сна остается еще больше трех часов — эту информацию Леви всегда держит в голове. Он буквально живет ожиданием момента, когда ребенок наконец уснет, хоть и понимает, что относиться так ко времени, проведенному с сыном, очень неправильно. С тем, что он плохой отец, Леви уже почти смирился за последние полтора года, которые видятся ему кромешным адом. Полное отсутствие личного пространства, колоссальная ответственность, абсолютное одиночество — вот, как выглядит его родительство. Леви, конечно, всегда знал, что дети — это тяжело, но и представить себе не мог, что настолько. По-настоящему понимать, во что он ввязался, Леви начал еще на этапе ожидания ребенка. Эрвин тогда откровенно витал в облаках, постоянно болтая о том, как они будут счастливы втроем, и тоннами скупал крохотные милые шмотки, многочисленные книжки с красочными иллюстрациями, развивающие игрушки из натуральных материалов и прочую детскую хрень. А вот Леви больше сосредоточился на чтении литературы по воспитанию детей и вскоре почувствовал, что грядет нечто действительно страшное. Первая волна паники накрыла его, когда он ознакомился с теорией привязанности — тогда он понял, насколько неправильно все сложилось в его собственной жизни, насколько травматичным было его детство. В каждом примере того, как не надо обращаться с детьми, он видел маленького себя — испуганного, потерянного, лишенного опоры в виде надежного взрослого. И вместо того, чтобы сфокусироваться на правильном подходе к воспитанию ребенка, он глубже зарывался в собственные обиды. Леви знал, что это бессмысленно и инфантильно, но не мог перестать злиться на тех, кто должен был позаботится о нем, и не смог. На мать — за то, что запомнил ее несчастной, за то, что чувствовал себя причиной этого, в конце концов, за то, что она умерла. На Кенни — за то, что он тяготился им, орал на него, поколачивал его, за то, что бросил его. На тех уродов, что взяли его из детдома, а потом вернули, даже ничего не объяснив. И как, спрашивается, в таких условиях Леви мог вырасти нормальным, психически здоровым человеком, способным стать адекватным родителем? Четкое осознание того, что он не справится, вызывало у него непреодолимое желание забиться в угол и не выползать оттуда никогда. Мысли о том, что надо было думать об этом раньше, что теперь уже поздно, что ребенок уже существует и в скором времени появится в их доме, терзали его круглосуточно, не давая ни минуты покоя. Самым тяжелым в этой ситуации для Леви было то, что он не мог поделиться своими переживаниями с Эрвином. Тот ведь тоже читал все эти книги, но они нисколько не убавляли его уверенности и оптимизма. Информацию о том, что детские травмы остаются на всю жизнь, ломают личность человека и делают его эмоционально неполноценным, Смит будто пропускал мимо ушей. Он явно не задумывался о том, что это может иметь какое-то отношение к Леви. Видимо, он считал его таким же нормальным, каким был сам. И больше всего на свете Леви хотелось, чтобы Эрвин продолжал так думать. Он представить себе не мог ничего страшнее, чем открыться перед любимым человеком и обнаружить собственную слабость и ущербность, потому что тогда он сразу станет ненужным и будет брошен снова. Этот страх дисциплинировал, заставлял стиснуть зубы и готовиться дальше, поддерживая Эрвина на пути исполнения его мечты. Во второй раз Леви запаниковал, когда впервые увидел ребенка. Он прекрасно знал и всегда помнил, что биологически это не его сын, но, черт побери, мальчик был невероятно похож именно на него. На него, а не на своего отца, который на глазах у Леви держал его дрожащими руками, чуть ли не рыдая от счастья. Господи, да этот ребенок, будто специально, даже родился в конце декабря, как и Леви. Думать, что их сходство может быть не только внешним, что этот мальчик тоже будет неправильным и одиноким, было до крайности иррационально. Ведь у него есть любящий отец, никто не будет повышать на него голос или поднимать руку, его не бросят и не пожалеют о его рождении. Но Леви все равно было страшно. И единственным, что спасало от этого страха, было представшее перед ним зрелище до невозможности счастливого Эрвина, который, казалось, готов целую вечность смотреть на своего сына и никогда не выпускать его из объятий. Леви в это время прилагал все усилия для того, чтобы одновременно обеспечить мальчику максимальный комфорт и, вместе с тем, не влезать между ним и Эрвином, дать тому прочувствовать столь долгожданный момент. В конце концов, Смит уже скоро должен был выйти на работу, а Леви предстояло оставаться дома с ребенком как минимум ближайшие пару лет. Забавно, но они практически не обсуждали это решение, настолько очевидным оно казалось им обоим. Как будто отказ Леви от своей жизни, работы, увлечений ради воспитания сына Эрвина был чем-то само собой разумеющимся. Смит явно не видел в этом никакой проблемы — похоже, он считал, что раз Леви меньше зарабатывает и берет на себя все домашние дела, это ставит его в традиционную позицию женщины в патриархальной семье. Сам же Леви попросту не находил альтернатив — кто-то должен был заниматься ребенком, работа Эрвина была слишком важна для него, а одна только мысль о том, чтобы доверить сына кому-то третьему, например, няне, возмущала Леви до глубины души. Не для того он соглашался на его появление на свет, чтобы бросать на чужого человека. В итоге меньше, чем через две недели после рождения мальчика, Леви, проводив мужа на работу, остался с сыном наедине. К тому моменту он уже полностью освоился со всеми аспектами ухода за ребенком, да и с самого начала у него не было с этим трудностей. Прочитанная литература, несколько лекций на ютюбе и рекомендации, данные их педиатром, придали ему уверенности и помогли спокойно выполнять все необходимые манипуляции. Единственная сложность, с которой Леви столкнулся, оказавшись с сыном один на один, заключалась в том, что он понятия не имел, как с ним взаимодействовать. Он видел, с какой непосредственностью Эрвин о чем-то болтает с ребенком, гладит его, целует, щекочет, и не мог даже представить, зачем он это делает. Леви казалось, что в таком возрасте малыш все равно ничего не понимает, и лучше всего просто оставить его в покое, убедившись, что он чистый и сытый. Но Эрвин утверждал, да и в книжках было написано, что даже с новорожденным необходимо общаться, и потому Леви, взяв сына на руки, ходил по дому и, делая над собой усилие, рассказывал ему обо всем, что видит. Сперва это казалось ему ужасным бредом, но со временем он втянулся и начал говорить о более отвлеченных вещах, а мальчик смотрел на него все внимательнее, слушал как будто бы с интересом и… улыбался? Когда это случилось впервые, Леви замер и уставился с удивлением на эту улыбку, явно адресованную лично ему. И что-то произошло в нем в эту минуту, какое-то глубокое чувство теплом разлилось в его груди, и он улыбнулся сыну в ответ, обнимая его крепче. По мере того, как ребенок рос, Леви открывал для себя все больше поводов для улыбки. Вот мальчик, лежа на животе, начал приподнимать голову, вот он научился переворачиваться, вот он выхватил погремушку из его руки и крепко сжал в кулаке, вот он предпринял первые попытки поползти и сесть. И все это отзывалось в сердце Леви такой небывалой радостью, будто перед ним происходило какое-то уникальное чудо. Он и сам не заметил, как понемногу отошел от строгого, механического следования всем инструкциям по воспитанию ребенка и стал действовать уже интуитивно, чувствуя, что нужно его сыну, и доверяя себе. Где-то к полугоду ребенка он уже не верил, что когда-то жил без него, что когда-то относился к нему исключительно как к мечте Эрвина, как к только его сыну. Теперь же он всем существом считал этого ребенка своим, и любил его, кажется, даже сильнее, чем самого Эрвина. Рядом с сыном Леви впервые почувствовал себя по-настоящему нужным, любимым, хорошим и, самое главное, имеющим право на такое отношение к себе. Ему казалось, что он обрел свое предназначение, его надежды сбылись, ожидания оправдались. И идея о том, что дети придают смысл жизни, перестала видеться ему таким уж бредом. Эрвину о том, как менялось его сознание, Леви не рассказывал — думал, что тот не поймет, а может, и вовсе посчитает, что он «крадет» его радость отцовства, самоутверждается за счет его ребенка. К тому же, Смит был всегда занят, у него появилось много работы, все его мысли были обращены к новому роману, который он вот-вот собирался начать писать. И понемногу они стали отдаляться друг от друга, от чего Леви первое время даже не страдал, настолько его внимание поглощал ребенок, который давал ему столько сил и энергии и делал таким счастливым. Закончилось это ощущение эйфории совершенно внезапно. Мальчику тогда едва исполнился год, он уже научился ходить и теперь не просто сидел у Леви на руках и слушал, как тот читал ему книжки, не просто играл в игрушки, а начинал активно исследовать дом, как выяснилось, полный опасностей. Примерно в то же время, вероятно, в связи со скачком развития, ухудшился его сон. С рождения малыш спал достаточно хорошо, просыпаясь несколько раз за ночь на кормление. Теперь же он каждые часа полтора будил Леви громким плачем, и тот бежал успокаивать его, возвращался к себе и пытался уснуть, а потом это повторялось снова. В конце концов, он решил взять мальчика в свою кровать, потому что так тот спал спокойно до самого утра. Это, конечно, доставляло неудобства, но ребенок хотя бы не орал по несколько раз за ночь. Леви думал, что так будет лучше для всех, но ошибся. Эрвин, всегда спавший крепко и не замечавший ночного плача, предъявлял ему претензии, утверждая, что ребенок должен спать отдельно. Сам Леви стал находиться с сыном в тесном физическом контакте буквально круглосуточно, и тактильный перегруз расшатывал его нервную систему. На фоне этого начавший активно двигаться и лезть в самые опасные места дома ребенок заставлял его постоянно находиться в напряжении и бояться за него. Когда мальчик полез на лестницу и впервые с нее упал, получив, к счастью, лишь несколько ссадин, Леви думал, что сойдет с ума. Сильнее страха за ребенка было только гигантское чувство вины перед ним и перед Эрвином, который доверил ему сына. Когда тот пришел домой и увидел на теле ребенка следы падения, он отчитал мужа за невнимательность и с тех пор часто напоминал, чтоб тот не давал сыну играть на лестнице. Наверное, именно тогда Леви впервые почувствовал, как сильно ненавидит Эрвина. Тот был идеальным отцом. В теории, разумеется, потому что к практике Эрвин не приступал. Он прекрасно знал, как надо воспитывать детей и щедро раздавал Леви советы и указания, а сам не проводил с их сыном и часа в день. Слишком много дел, столько работы, на ребенка просто не остается времени — жаловался он Леви, а у того от злости темнело перед глазами. Он устал, чертовски устал полностью отдавать всего себя человеку, который этого совершенно не ценил, и ребенку, который со временем нуждался в нем все больше. Только это уже не радовало, а опустошало — видимо, был достигнут какой-то лимит, о существовании которого Леви прежде не догадывался. Шло время, а легче не становилось — ребенок научился разговаривать, у него появились любимые игры и книги, он обожал гулять на площадках и постоянно требовал внимания, а Леви выбивался из сил, исполняя все его бесконечные прихоти. Он чувствовал, что окончательно теряет себя и готов рвать на себе волосы от отсутствия возможности просто побыть хоть немного в тишине, наедине с самим собой. Леви не мог спокойно поесть, потому что ребенок лез в его тарелку, не мог нормально спать, потому что чувствовал его прикосновения, не мог даже уединиться в туалете, потому что в закрытую дверь начинали отчаянно стучать и звать его. Ему казалось, еще немного, и он сойдет с ума. Делиться всем этим с Эрвином он не собирался — если бы тому было не наплевать, он и сам бы заметил, что Леви находится на грани. Но Смита не интересовало ничего, кроме его работы, кроме его сраного универа и книжонок, на которые он тратил все свое свободное время. Леви бесила бытовая инвалидность мужа, которая раньше даже нравилась ему — они оба часто шутили, что без него Эрвин загнулся бы от голода. Теперь же неспособность мужа самостоятельно даже запустить стиралку до крайности раздражала его. Его привычка время от времени побухивать с Майком тоже вызывала у Леви глухую ярость. Но сильнее всего он ненавидел Эрвина за безразличие к собственному ребенку. Видя, как тот практически не общается с сыном, Леви испытывал такую боль, будто это он снова стал маленьким мальчиком, который никому не нужен. Неимоверных усилий Леви стоило скрывать свои чувства, сдерживать свои эмоции. Он ведь по-прежнему, несмотря ни на что, хотел быть с Эрвином, хотел, чтобы тому было хорошо с ним, и боялся его потерять. Однако, у всего были границы, и когда в прошлом сентябре Эрвин пришел из университета и начал рассказывать о своих первокурсниках, Леви понял, что тот их перешел. — Да, естественно, я не самый опытный преподаватель, но в том, что этот парень действительно талантлив, со мной согласились и коллеги, работающие десятилетиями. Помяни мое слово — этот Армин Арлерт непременно прославится, его рассказы и повести — это нечто. В жизни не встречал кого-то столь одаренного, — восхищался Эрвин, а Леви усердно натирал пол на кухне и кипел от ревности. — Что, этот мальчишка даже талантливее тебя? — бросил он, не отвлекаясь от уборки — единственного занятия, от которого Леви еще получал какое-то удовольствие. Только убираясь, он мог хоть немного успокоиться после целого дня с ребенком. — Ха, естественно! Конечно, он ко мне после лекции подошел и сказал, что обожает мои романы, что специально поступил в наш университет, чтобы ему преподавал именно я, но я ему ответил, что сам бы у него с удовольствием поучился, — с самодовольной улыбкой выдал Эрвин. — Хера вы оба жополизы-то, — откликнулся Леви, бросая тряпку в ведро и снимая перчатки. — Фу, как грубо, — скривился Смит, — Ох, я же совсем забыл — у Армина есть пара друзей, в прямом смысле пара — парень и девушка, они прямо на моей лекции обжимались, можешь себе такое представить? — Ну, и что, тебе завидно что ли? К чему эта информация? — А к тому, что ты сейчас оценишь иронию, когда узнаешь их фамилии, — недобро усмехнулся Эрвин, — У меня на глазах сегодня лизались Аккерман и Йегер, — он сложил руки на груди и слегка хохотнул, а у Леви от шока даже перчатки выпали из рук. Он подошел к мужу и влепил ему звонкую пощечину. Тот опешил и прижал ладонь к покрасневшей щеке, — Какого хрена, Леви? — Какого хрена? — прошипел тот, чувствуя, что готов сейчас убить Эрвина, — Почти двадцать лет прошло, из них половину я тебе верным псом служу, ни в чем тебе за эти годы не отказал, все для тебя делал, а тебе все мало? Будешь мне до смерти ебаного Йегера припоминать? Лучше прямо сейчас меня прирежь, я все равно, блять, не могу больше… — Что за истерики на ровном месте? — возмутился Эрвин и хотел сказать что-то еще, но Леви действительно не мог больше, так что он просто развернулся и пошел выливать ведро, а потом помылся и отправился спать. В тот день он впервые всерьез задумался о разводе. Во второй раз эта мысль пришла ему в голову четыре месяца назад, в День всех влюбленных. Отмечать его Леви, разумеется, не хотел, но раз Эрвину хотелось, он выполнил его просьбу и накрыл скромный праздничный стол, даже свечки зажег, зная, что мужу это понравится. А когда тот пошел достать бокалы, которые стояли у него в кабинете, на экране его телефона, оставленного на столе, высветилось сообщение. Леви никогда не читал переписок Эрвина и не лез в его соцсети, считая это признаком недоверия и неуважения, но в этот раз он краем глаза заметил имя отправителя — Армин. О нем он слышал слишком часто, и что-то в лице Эрвина в те моменты, когда тот говорил о своем студенте, заставляло Леви замирать от страха — он чувствовал, что муж неравнодушен к этому мальчишке. Поэтому он внимательнее посмотрел на экран, выхватывая отдельные фразы из простыни текста: «Мистер Эрвин», «люблю», «благодарю», «ваше внимание ко мне», «наши встречи», «с вами так хорошо»… Читать дальше было бессмысленно. Леви встал из-за стола и пошел в спальню, закрывшись и прислонившись спиной к стене. Он слышал, как Эрвин пару раз дернул ручку, постучался и тихо позвал его, а потом, не дождавшись ответа, просто ушел. Леви опустился на пол, пытаясь вспомнить, как дышать. Сердце его колотилось где-то в горле, тело будто свело судорогой, в ушах стоял белый шум. В голове было пусто, а в груди — больно. Леви сам не знал, почему так бурно реагирует, ведь он догадывался о том, что Эрвин может быть заинтересован в этом Армине. И все же, он надеялся никогда не узнать о том, что муж ему изменяет, пусть у него и были подозрения. Он все же верил Эрвину. «Это конец. Надо…надо уходить» — подумал Леви, сидя на полу и глядя в одну точку. На следующий день он никуда не ушел, как и через неделю, как и через месяц. Удерживала ли его любовь к Эрвину, страх неизвестности или желание помучить себя подольше, Леви не знал. Но видеть Смита и слышать его голос он с тех пор не мог — все внутри переворачивалось при одной мысли о том, как Эрвин смотрит на своего любовника, касается его, шепчет ему на ухо, как хочет его. А ни о чем другом у Леви думать просто не получалось, так что он всеми способами избегал мужа, чувствуя себя так, будто стоит на краю пропасти. Он знал, что однажды не удержится и рухнет вниз, но и представить себе не мог, что в этом падении пострадает их ребенок. Начиная с февраля мучительное состояние напряжения, в котором Леви находился уже давно, усугублялось с каждым днем. Обида на Эрвина смешивалась с раздражением на сына, и в результате получалось нечто взрывоопасное, что удавалось удерживать в себе ценой нечеловеческих усилий. Леви чувствовал себя ящиком с динамитом, рядом с которым его сын играл со спичками. Был ли у ребенка кризис трех лет, наступивший раньше времени, или он просто начинал показывать характер, но Леви приходилось изо дня в день слушать решительное «нет» на любые свои просьбы и предложения, терпеть постоянные крики на пустом месте и слезы без причин. Помимо всего этого, у мальчика появилась выводящая Леви из себя привычка щипаться. Казалось бы, это было ерундой, и боль была несильной, но почему-то первый раз, когда Леви наорал на собственного сына, произошел именно после очередного щипка. Он сам опешил от того, как крик напугал ребенка, и Леви раскаялся в своем поступке в тот же миг, принявшись утешать малыша и обещать, что больше не накричит на него никогда. Ситуация повторилась спустя всего полторы недели, только причиной был не щипок, а разбитая тарелка с кашей, которую Леви битый час вычищал потом из самых дальних углов кухни. Этот случай был не последним, но весь ужас заключался в том, что Леви не только не мог остановиться, но и крика в качестве эмоциональной разрядки ему уже не хватало. И вот однажды наступил тот день, когда он ударил ребенка. Это был всего лишь шлепок по попе, ничего криминального, никаких избиений и чрезмерной жестокости, но для Леви он означал, что предел достигнут. Для него рукоприкладство в отношении детей было абсолютным табу, сам он помнил прекрасно побои Кенни и то, как унизительно было их терпеть. Стать для своего ребенка человеком, кого тот ненавидит и боится, было его худшим кошмаром, и потому, ударив сына за совершенно рядовой случай непослушания, он был шокирован куда больше, чем сама жертва его внезапной вспышки гнева. И все же, это не остановило его от того, чтобы через какое-то время ударить мальчика снова — опять из-за какой-то ерунды. Леви понимал — он больше не вывозит. Ради Эрвина он жертвовал всем уже почти десять лет, и тот платил ему безразличием и изменой. Ради ребенка он переступал через себя всего два с половиной года, но это давалось ему с гораздо большим трудом. В итоге его терпение и выдержка все же лопнули, как натянутые струны. Леви стал ненавидеть и бояться себя, он осознавал, что надо что-то менять, что ему нужна поддержка и помощь, но не признаваться же Эрвину в том, что он применяет эмоциональное и физическое насилие к его ребенку. И потому выхода из этого ада он не видел, продолжая гореть в нем заживо и делать вид, что все нормально. Его размышления прерывает спускающийся вниз Эрвин. Ему явно нехорошо после вчерашней пьянки, и, видя его искаженное от боли лицо, Леви испытывает легкое удовлетворение. Он продолжает кормить ребенка, в то время как Смит разыгрывает из себя хорошего папочку и болтает с сыном, ища свой аспирин. «Пей свои таблетки и уебывай отсюда» — думает Леви, глядя на мужа с отвращением. Казалось бы, хуже быть не может, но тут Эрвин в порыве отцовских чувств отнимает у Леви ложку, предлагая мальчику поесть самому и открыто говоря, что это неправильно — кормить ребенка в два с половиной года. «А ты, блять, отмывал его, себя и всю кухню после того, как он попробует поесть самостоятельно?» — злобно думает Леви, молча вытирая сына после очередной провальной попытки мальчика донести ложку до рта. Он мысленно благодарит охуенно умного Эрвина, всегда готового сказать, что именно Леви делает не так и никогда — сделать хоть что-то самому, за ценный вклад в воспитание ребенка. Тот ловит на себе его красноречивый взгляд и возвращается наверх. Вскоре после этого раздается стук в дверь и Леви улыбается впервые за сегодняшний день, потому что наконец приходит Петра — единственный человек, в присутствии которого ему становится легче. Едва зайдя в дом, она освобождает его от ребенка, сама докармливает его и собирает на прогулку, попутно напоминая Леви принять таблетки от аллергии. На ненавистную детскую площадку, где Леви каждый раз ловит паническую атаку при виде других родителей с их отпрысками, они идут вместе, и он смотрит на Петру с подлинным восхищением, не в силах выразить, насколько ей благодарен.