На грани

— Мистер Эрвин, это я, здравствуйте! — радостно машет рукой Армин, входя в сад и улыбаясь так широко и искренне, что на губах Смита невольно возникает ответная улыбка. Он встает со скамейки и ждет, пока мальчик подойдет к нему. Тот быстро преодолевает разделяющее их расстояние и протягивает Эрвину забытую папку, а сам замирает от восторга, уставившись на растущую под окном вишню, — Неужели это то самое дерево, которое фигурирует в вашем последнем романе? Вы описали его до невозможности точно, и все же, в реальности оно еще прекраснее, — восклицает он и ловит рукой тонкую веточку, подносит к лицу и вдыхает сладкий аромат, прикрывая глаза от удовольствия. — Почему-то я не удивлен, что ты сразу узнал его, — отвечает Эрвин, забирая папку и оставляя ее на скамейке. Сам он тоже подходит ближе к дереву и любуется представшей перед ним картиной. Проходя сквозь негустую листву, лучи полуденного солнца ложатся на юное лицо Армина, золотят белокурые волосы, будят румянец на его щеках. Мальчик открывает свои удивительно яркие глаза, и Эрвин вздрагивает при мысли о том, как они похожи на его собственные, только не сейчас, а лет двадцать назад. Взгляд Армина светлый и невинный, способный подмечать красоту гораздо острее, чем усталые и поблекшие глаза Смита. — «Есть ли в мире что-то более вдохновляющее, чем цветущая вишня? Более пьянящее, чем ее аромат, от которого голова идет кругом? Лишь сама любовь, живущая в трепетном сердце», — цитирует Армин, слегка смущаясь от того, с каким удивлением смотрит на него Смит, — Мне нравятся эти ваши строки. Как и вишня, цветущая в вашем саду. — Любоваться этим зрелищем уже поздно, Армин, — грустно откликается Эрвин, проводя пальцами по маленьким белым цветкам, отчего с них осыпаются лепестки, — Видишь, ее красота тает на глазах, дряхлеет и увядает, — рука Смита, отпуская ветку, невольно поднимается к его собственному лицу, прикасаясь к лучикам морщин в уголках глаз. — Но будущей весной она зацветет снова, — возражает Армин и, совершенно неожиданно для Эрвина, протягивает свою узкую ладонь и отнимает руку Смита от его лица, сам осторожно прикасаясь к нему, — И разве не в изменчивости красоты ее прелесть? В моем сердце прекрасное несовершенство находит больший отклик, чем идеал, нетронутый временем, — во взгляде Армина появляется странное, несколько экзальтированное выражение. Он поднимается на носочки, вторая его рука обнимает Смита за шею, — Я люблю вашу вишню, мистер Эрвин. Я люблю вас, — его глаза увлажняются слезами, он отчаянно краснеет и весь дрожит, а сам тянется к губам Смита, и тот не может противиться этому очарованию. Он наклоняется и, обхватив Армина за худенькую талию, горячо целует его. В этот момент Эрвин ни о чем не думает, а ощущает только безграничную нежность и кристальную чистоту прозвучавшего признания. Он знал давно, что Армин влюблен, он сознательно поощрял его интерес к себе, наслаждаясь вниманием к своей личности и к своему творчеству. Он мог позволить себе небольшой флирт и легкое прикосновение, например, к плечу или спине своего студента, без сексуального подтекста, скорее, в знак проявления дружеского расположения. А сейчас Армин говорит ему о любви и целует его. Все это совсем неправильно, использовать его чувства для ублажения своего раздутого эго было ужасно подло, но, черт возьми, как же приятно чувствовать себя желанным, привлекательным, молодым и таким особенным… — Ха, вот это я удачно зашел, — звучит со стороны калитки и, отпрянув от Армина, Эрвин видит Леви, что стоит в нескольких шагах от них, сложив руки на груди и кривя губы в презрительной усмешке. — Мистер Эрвин, простите! — трясется пунцовый Армин, испуганно глядя то на него, то на Леви, — Простите, мисси… — он закрывает рот ладонями и тушуется окончательно. — Бог ты мой, — взрывается ядовитым хохотом Леви, картинно хватаясь за сердце, — «Миссис Смит», ты хотел сказать? Это меня так мой драгоценный супруг называет, или будет называть тебя в скором времени? Для справки, я мистер. И, к счастью, мозгов у меня хватило не менять фамилию, — он устало проводит ладонью по лицу, с которого в миг сходит улыбка, — А если серьезно, то наконец-то, ребята. Наконец можно закончить этот дешевый спектакль, я никогда не был хорош в притворстве. В отличие от «мистера Эрвина». — Леви, пожалуйста, выслушай меня, — все-таки обретает дар речи ошарашенный Смит, — Не знаю, как давно ты тут стоишь, но ты должен знать — это случайность, недоразумение… — Для писателя звучишь непростительно пошло и шаблонно. Ну что вы как в первый раз, ей богу? Я в курсе еще с февраля. Признание твое, Армин, заебись вышло. Сообщение в мессенджере — это, конечно, слегка скучновато, но слова были красивые. Этот пиздабол такое любит, — он еще раз хмыкает и идет в дом, доставая телефон и набирая чей-то номер. — Леви, постой! О чем ты? — кричит ему вслед Смит, собираясь идти за ним, но тут Армин хватает его за рукав рубашки. — Мистер Эрвин, простите, я не знал, что так получится, что кто-то увидит мое сообщение, тем более ваш муж. Я его удалил через минуту… — рыдает мальчик, закрывая лицо руками. — Какое, нахер, сообщение, что ты несешь? — ничего не понимая, грубо спрашивает Эрвин. — Четырнадцатого февраля… я напился… и написал вам, как люблю вас, восхищаюсь вами, и как благодарен за все то внимание… что вы мне уделяете… и что мне с вами очень хорошо… — всхлипывая и заливаясь слезами, признается Армин, — Я отправил, а потом удалил, честное слово! — Блять, — тихо выдает Эрвин, опускаясь на скамейку и глядя в пустоту, — Это длится с февраля… — Что длится? — переспрашивает Армин. — Ничего, просто иди, ладно? Эта история никак не повлияет на мое отношение к тебе как к студенту. Ты тоже, пожалуйста, относись ко мне исключительно как к преподавателю, это ведь понятно? — спокойно говорит он, все так же не глядя на мальчика. Тот кивает и убегает прочь. Эрвин встает и идет в дом. На первом этаже пусто, и он поднимается наверх, где находит Леви, который достал чемодан и с совершенно непроницаемым лицом складывает в него вещи. — Леви, пожалуйста, давай поговорим, — с мольбой в голосе произносит Эрвин, подходя к нему и протягивая руку к его плечу. — Хочешь говорить — говори. Но хоть пальцем меня тронешь — я тебе все кости переломаю, — безразлично произносит Леви, и это уже гораздо более благосклонный ответ, чем тот, которого ожидал Эрвин. Он послушно садится на край кровати и смотрит на то, как его муж продолжает свои сборы. Смит уверен, что сейчас они все выяснят, и Леви будет раскладывать вещи по местам, так что не мешает ему. Будучи занятым делом, тот выслушает его куда спокойнее. — Ситуация, произошедшая в саду, выглядит двусмысленно, но я хочу, чтобы ты знал — между мной и Армином ничего нет, — твердо начинает он и видит, как Леви закатывает глаза, — Это правда, слышишь? Да, я знал, что нравлюсь ему, но с моей стороны никаких чувств нет и не было, и этот внезапный поцелуй — единственный момент, выходящий за рамки отношений преподавателя и студента. Я ответил от неожиданности, и это ничего не значило. Я не изменял тебе и никогда не изменю. О том сообщении, которое ты, похоже, увидел, я узнал только сегодня — Армин тогда удалил его через минуту. Я не понимал, почему, когда я вернулся с бокалами, ты уже ушел в спальню, к ребенку. И все это время не мог даже представить причину твоей холодности. Я думал, ты просто разлюбил меня. Понимаешь, Леви? — Понимаю, — спокойно откликается тот, продолжая свое занятие. — Тогда остановись, — решительно говорит Эрвин и встает, намереваясь подойти к нему и обнять. Но Леви недобро смотрит на него, ледяным взглядом пригвождая к месту, и Смит тихо спрашивает, — Если понимаешь, то к чему это представление, будто ты сейчас уходишь от меня? — О, представлений для меня на сегодня достаточно, — едко ухмыляется Леви и тут же вновь становится серьезным, — Я ухожу. — Что? — чуть слышно переспрашивает Эрвин, чувствуя, как моментально поддается слепой ревности, — К Петре? — На первое время — да, — спокойно отвечает Леви, и от этого у Смита попросту срывает крышу. Он резко вскакивает с места и пинком отбрасывает раскрытый чемодан, отчего тот отскакивает в дальний угол, а вещи разлетаются по всей комнате. Эрвин нависает над Леви, который вжимается в стену, но смотрит без тени страха ему прямо в глаза. — Как давно вы это решили? Сколько уже ты с ней спишь? С самого начала, да? — угрожающе шепчет Эрвин, а Леви молчит и глядит изучающе, чуть сощурив злые глаза, — Отвечай! — Смит срывается на крик и бьет кулаком по стене над его макушкой. — Вчера попытка изнасилования, сегодня угрозы избиения, удивительно, что все это пряталось в тебе столько лет. Тяжело было сдерживаться, Эрвин? Даже я не думал, что ты такой… — с какой-то обреченностью качает головой Леви. — Потому что я не такой! — тот обрушивает на стену второй удар и отворачивается, хватаясь за голову, — Ты мне всю душу вымотал, посмотри, до чего ты меня довел! — Ха, кто бы сомневался. Бывший Петры говорил в точности то же самое, — горько усмехаясь и сжимая кулаки, отвечает Леви. — Об этом вы болтаете после того, как натрахаетесь вдоволь? Выясняете, кто из вас большая жертва? Уж извини, пожалуйста, Леви, но бедняжка Петра в этом соревновании выиграла, я все же тебя ни разу в жизни не ударил… — Лучше б ты меня бил. — Да что я не так сделал, в конце концов?! — Эрвин снова поворачивается к Леви и кричит ему в лицо, весь дрожа от отчаяния, а потом разом ослабевает и просто утыкается лбом в стену рядом с его головой, говорит язвительно и хрипло, — Надо было сразу запретить тебе с ней общаться. Все эти годы она на тебя облизывалась, как собачонка, ждущая объедки с хозяйского стола. И вот, дождалась… Почему, Леви? Скажи мне, почему? — Как вариант — потому что это пиздец, Эрвин. Потому что столько лет я тебя больше жизни любил и только и делал, что тебе служил, а сейчас ты называешь себя «хозяином», а меня — «объедками». И даже не понимаешь, в чем здесь проблема, — отвечает Леви, и не обида отражается при этом на его лице, а лишь печаль и разочарование. — Это же просто метафора, не делай вид, что воспринял ее всерьез, — устало откликается Эрвин, глядя, как Леви идет к чемодану, терпеливо его переворачивает, тащит обратно и собирает те вещи, что валяются на полу, — И ты вот так просто возьмешь и бросишь нас? — Вас? Ты же не думаешь, что я оставлю своего ребенка, — вскидывает бровь Леви и, видя, насколько шокирован Эрвин, добавляет, — Если сейчас скажешь, что он только твой, я тебе ебало так разобью, что ни один студентик больше ноги перед тобой не раздвинет. — Какого черта, Леви? — не веря своим ушам, спрашивает Смит, — Ты правда думаешь, что я его тебе отдам? Ты же даже не хотел его, вспомни, сколько я тебя уламывал! — А ты вспомни, как я его растил в одиночку все два с половиной года его жизни, — огрызается Леви, и лицо его принимает воинственное выражение, — И знаешь, почему-то мне кажется, что этот вклад важнее, чем твоя сперма и твои деньги — единственное, чем пожертвовал для него ты. — В одиночку?! Хочешь сказать, я ничего для него не делаю? Ты же прекрасно знаешь, что у меня просто нет времени! — А время на то, чтоб побухать с Майком — есть, так же, как и на твое ублюдское графоманство, великий ты наш писатель. Так же, как и на еблю со смазливым студентом, — выдает Леви, — Что, ты же не думаешь, что я купился на ту хуйню, с которой ты начал? — внезапно звучавшая в его голосе насмешка сменяется горечью, — Я правда понимаю, Эрвин. Кому надо ебаться с почти сорокалетним неудачником, если рядом молоденький мальчик с красивым личиком, хрупким нежным телом и тугой нерастраханной задницей? А уж если он еще и талантливый, интересный и влюбленный в тебя по уши… Грех не воспользоваться такой возможностью, — он сдавленно смеется, хотя изданный им звук больше похож на всхлип. — Леви, что ты несешь? — Эрвин бросается к нему и сжимает в объятиях. Тот отчего-то не сопротивляется, — Не нужны мне никакие мальчики с их задницами, я тебя одного люблю и хочу! — А я ни единому слову твоему не верю, — отвечает Леви и запрокидывает голову, глядя на Эрвина с гаденькой ухмылкой, — Я все понять не мог, что ты так на идее родительства помешан, а сейчас вижу — ты не отцом хотел стать, а «папочкой». И второе у тебя, возможно, получится лучше, потому что отец из тебя никудышный — и получаса в день с ребенком не проводишь, а еще удивляешься, почему я его с собой забираю. А с кем ему еще-то быть, кто, кроме меня и Петры, о нем по-настоящему позаботится? — Да какое вообще отношение к нашему ребенку имеет Петра?! — в бешенстве выкрикивает Эрвин и трясет Леви за плечи, — Она ему никто! Заявлялась к нам чуть ли не каждые выходные, еще и по вечерам заглядывала, лезла в его жизнь, пока он ее считай за родную мать не признал, это все для того, чтоб вы забрали его и устроили втроем прекрасную традиционную семью, оставив меня в стороне? — Эрвин, — тихо зовет Леви и прикладывает холодную ладонь к его щеке, что немного приводит того в чувства, — Давай заканчивать эту хуйню. Я все решил и ухожу не к Петре, а от тебя. Потому что не могу больше. Ребенка беру с собой только от того, что ему со мной привычнее, и у тебя на него действительно нет времени. Любому вашему общению препятствовать не буду — наше расставание не меняет того, что ты его отец и можешь взаимодействовать с ним, как пожелаешь. Ни на какое твое имущество не претендую, денег мне тоже твоих не надо. Армина можешь приводить хоть сегодня, или кого угодно другого — я даю тебе полную свободу действий. На развод подашь сам, когда будешь готов, мне не принципиально. Это все, что я хотел сказать, — по его голосу Эрвин отчетливо понимает, что спорить с ним бесполезно, и молча садится на пол, с тоской глядя на то, как Леви собирает вещи и стаскивает чемодан вниз по лестнице, на пороге останавливается, окидывает взглядом их дом и выходит в сад. Там Эрвин, все это время неотступно за ним следовавший, берет его за руку, прижимает ее к своим губам и заглядывает в лицо в последней попытке остановить творящийся кошмар. — Пожалуйста, Леви, не уходи, не оставляй меня, — горячо шепчет он, крепко стискивая его ладонь, — Я же люблю тебя, неужели ты и в это не веришь? — Как иронично слышать эти слова там же, где пару часов назад ты с упоением целовал своего студента, — Леви усмехается, но глаза его краснеют и наполняются слезами. Эрвин воспринимает это как знак, что еще можно все исправить. Он опускается на колени и обнимает Леви за талию, продолжая смотреть ему в лицо. — Прошу тебя, останься, я сделаю все, чтобы ты был счастлив, — говорит он так убежденно и искренне, как только может, — Не буду относиться к тебе как к своей собственности, остановлю работу над книгой и диссертацией, сокращу количество часов в университете, чтобы больше времени проводить с тобой и с нашим сыном. Он для меня очень важен, важнее — только ты. Я буду внимательным отцом и чутким мужем, я тебе обещаю, — по щекам Леви бегут слезы, и Эрвин протягивает руки к его лицу, стирая подушечками пальцев горячие капли, — Дай мне еще один, последний шанс, ради всего, что между нами было. Пожалуйста, родной! — С родными так не поступают, — вздрогнув от заветного слова, тихо отвечает Леви, — Поднимись с колен, Эрвин. Тут сегодня было достаточно фарса. Что бы ты не пообещал, твои слова ни на что не повлияют. У меня просто нет больше сил. Весь последний год я нахожусь на грани, а сейчас и вовсе начал срываться на ребенка. Меня уже не хватает на вас обоих, а ему я нужен по-настоящему. Может, он и был рожден из-за нашей слабости и эгоизма, но я не дам ему чувствовать себя ошибкой, такой же, как я сам. Это же наш с тобой сын, понимаешь? — Не понимаю, что же ты тогда плачешь, раз так уверен в правильности своего решения, — оставаясь на месте и не отнимая рук от его лица, говорит Эрвин. — Ах, это, — Леви вдруг тихо беззлобно смеется, — Да у меня на цветение вишни аллергия, а я сраные антигистаминные забыл принять. — И давно она у тебя? Отчего не сказал мне? — Так в первую весну в доме и обнаружилась — как выгляну в окно в гостиной, сразу начинаю слезами обливаться, — он тепло улыбается и гладит Эрвина по голове с мучительной нежностью, — Не говорил, потому что знаю, как ты ее любишь, это же была твоя мечта. А так вдруг бы ты ее срубить решил? И нечем было бы тебе любоваться все эти годы. — Леви, да неужели ты не понимаешь? — Эрвин поднимается на ноги и прижимает его к себе, покрывая поцелуями мокрое покрасневшее лицо, — Я тобой одним любуюсь, и твое счастье для меня важнее всех цветущих садов мира. То, что происходит сейчас — какая-то невероятная глупость. Давай не будем ее совершать, мы достаточно уже натворили. Давай сейчас поедем и заберем нашего сына, вернемся вместе домой, избавимся от чертовой вишни и от чего угодно другого, что не приносит тебе радости. Не нужно «служить» мне, родной, и приносить себя в жертву. Просто будь со мной и будь счастлив, вот и все. — Эрвин, хватит. Не произноси больше этого слова, ты лишил его всякого смысла, — Леви качает головой, разворачивается и уходит. У ворот его уже ждет такси. Когда машина отъезжает, Смит спускается в подвал и среди инструментов находит топор. Возвращается к все еще цветущей вишне и рубит ее со всей той беспомощной яростью, что кипит в нем. Спустя какое-то время, выбившись из сил, он обнаруживает перед собой вместо молодого раскидистого дерева кучу щепок и веток вперемешку с нежными листьями и источающими сладкий запах цветками. Он отбрасывает топор и идет в холодный одинокий дом, ощущая полное опустошение.