На грани

Леви садится на свободную скамейку и продолжает неотрывно смотреть на Петру, которая увлеченно копается в песочнице вместе с его сыном. Казалось бы, ребенок под присмотром, и можно позволить себе на время расслабиться и целиком погрузиться в себя, но что-то не дает Леви этого сделать. На площадке полно других детей, они носятся, визжат и орут, они отбирают друг у друга игрушки, ссорятся и дерутся. Все это вызывает у Леви тревогу и страх — вдруг кто-нибудь обидит его ребенка или навредит ему? Будто в подтверждение этих мыслей к песочнице подходит светловолосая кудрявая девочка и пытается выхватить лопатку из рук его сына. Тот не сопротивляется, но что-то бормочет, а его нижняя губа начинает дрожать. Леви готов вскочить с места и бежать успокаивать его и прогонять противную девчонку, но в следующую минуту Петра с дружелюбной улыбкой обращается к девочке, что-то ей объясняет, и та возвращает лопатку мальчику. К ним подходит какая-то пожилая женщина, вероятно, бабушка кудрявой задиры, и Леви думает, что сейчас она начнет ругаться и заставлять его ребенка делиться своими игрушками, но вместо этого у них с Петрой завязывается милая непринужденная беседа. Дети в это время спокойно играют вместе, хотя Леви знает, что его сын не особо интересуется сверстниками. Но, видимо, магия Петры действует даже на него, так что он, кажется, не против присутствия в песочнице кого-то еще. Леви понимает, что чересчур бурно реагирует на самые обычные социальные взаимодействия, но он привык относиться к другим людям настороженно и считает, что должен оберегать своего ребенка от возможных опасностей. Из-за этого даже простая прогулка с малышом для него является стрессом, и он старается как можно меньше времени проводить вне дома. Кроме того, он не знает, чего ожидать и от собственного сына — тот в любой момент может устать, замерзнуть, проголодаться, начать плакать и привлекать всеобщее внимание, и другие люди тогда посчитают, что Леви плохой отец, что он не справляется, а он и сам постоянно об этом думает. Он знает, что и Эрвин, и Захариусы, и Моблит с Ханджи тоже видят, что родитель из него никудышный. Когда те приходят в гости или приглашают их к себе, Леви всеми силами пытается поддерживать видимость нормальных отношений с Эрвином и не слишком трястись над сыном. Но его пугает и дочь Ханджи, унаследовавшая сумасшедший характер матери, и орава отпрысков Майка, таких же рослых и общительных, как их родители. Леви чувствует — его сын не такой, он застенчивый, скромный, нерешительный и еще слишком маленький, чтобы постоять за себя. Поэтому Леви перестает нервничать только тогда, когда возле его ребенка нет чужих людей, а по-настоящему спокоен он лишь в случае, если рядом Петра. «Детям нужны матери» — сказал он ей в тот день, когда принял решение согласиться на появление ребенка, и, когда тот родился, Леви окончательно убедился в правдивости этих слов. Было ли все дело исключительно в том, что Петра женщина, или она обладала особым талантом, он не знал, но ни с кем его сыну не было так хорошо, как с ней. С первых недель его жизни она приходила настолько часто, насколько могла, и в те часы, что Петра была рядом, мальчик был невероятно умиротворенным и радостным. Она всегда понимала, что ему нужно, знала, как себя с ним вести, в любой ситуации могла утешить его, развлечь, успокоить. Кроме нее, Леви никому не мог доверить ребенка и чувствовал, что она была единственным человеком, помимо него самого, кому этот мальчик действительно нужен. И Леви не знал таких слов, какими мог бы высказать, как он был ей за это благодарен, как ценил ее заботу и участие, как дорожил ее помощью. Весь последний год, когда родительство стало для него пыткой, он не имел иной поддержки, кроме Петры, и только с ней он был откровенен. В отличие от Эрвина, она никогда не попрекала его, не тыкала носом в совершенные ошибки, не указывала на промахи в воспитании ребенка. Вместо этого Петра просто приходила и с радостью выполняла все то, от чего его уже трясло и мутило. В сто первый раз читать одну и ту же книжку, рисовать бесчисленные машинки и домики, отвечать на нескончаемые вопросы, строить башенки и играть в кошки-мышки — Петра делала все терпеливо и охотно, без капли раздражения. Леви восхищался этим и на ее фоне еще ярче ощущал собственное бессилие и никчемность. А когда в один особенно тяжелый день он признался ей в этом, то все, что сделала Петра, это обняла его и сказала, что лучшего отца, чем он, и представить нельзя, что сыну повезло с ним и что он замечательно справляется. Самое удивительное в этом было то, что в тот момент Леви ей поверил. «Папуля, мы что, не взяли красный грузовичок?» — спрашивает Петра, подходя к нему вместе с сыном. Леви отрицательно качает головой и видит по лицу ребенка, что тот вот-вот заплачет. «Я сейчас сбегаю домой и принесу, ладно? Не расстраивайся, малыш» — тут же говорит он и вопросительно смотрит на Петру, как бы спрашивая, точно ли он может отлучиться на двадцать минут, которые займет путь туда и обратно. Она подмигивает ему, уверяя, что справится, и они с мальчиком возвращаются на площадку, а Леви быстрым шагом идет к дому. Открывая калитку, он замирает на месте, замечая в саду Эрвина, стоящего под вишней в компании субтильного невысокого блондина. Они стоят слишком близко друг к другу и о чем-то увлеченно разговаривают, не замечая присутствия Леви. А потом парень протягивает руку к лицу Эрвина, смотрит ему в глаза, приподнимаясь на носочках, и тот целует его. «Так вот как выглядит твой Армин Арлерт» — проносится в опустевшем сознании Леви, и в следующую минуту он обнаруживает свое присутствие, чувствуя себя при этом так, будто все это происходит не с ним. Эрвин выглядит крайне растерянным и лепечет какие-то жалкие оправдания, его любовник, похоже, от страха наложил в штаны — он весь трясется и чуть ли не рыдает, словно ждет, что Леви сейчас набросится на него с кулаками. Но он вовсе не собирается этого делать, а лишь с холодным интересом разглядывает милое личико совсем юного мальчишки. «Надеюсь, он хотя бы совершеннолетний» — спокойно думает Леви и, чувствуя лишь смертельную усталость, идет в дом. «Алло, Петра, это неожиданно, но тут кое-что случилось, и… Можно мы с сыном поживем у тебя пару недель?» — машинально набирая ее номер, спрашивает он. Получив ее согласие, Леви просит их с ребенком после прогулки идти к ней домой, куда, собрав вещи, приедет и сам. О том, насколько это удобно, сколько времени у него займет поиск жилья и как все это скажется на ребенке, Леви решает подумать потом. Сейчас у него просто нет сил, он будто не существует на самом деле, а лишь смотрит со стороны на какую-то дешевую гей-драму с затасканными скучными героями и до крайности предсказуемым сюжетом. На автомате Леви начинает собираться, и, естественно, тут же появляется Эрвин, выдавая самый пресный и пошлый текст, который забраковал бы даже сценарист убогих мелодрам, что крутят по телевидению на каналах для домохозяек. После этого Смит демонстрирует отсутствие актерского таланта, устраивая бессмысленную сцену ревности, и с его губ, которыми он полчаса назад целовал своего студента, слетают обвинения в неверности, адресованные, как ни парадоксально, Леви. Затем, уже в саду, Эрвин и вовсе ползает перед ним на коленях, говоря о своей неземной любви и употребляя единственное слово, способное вывести Леви из состояния полузабытья, в котором тот находится. Он и сам не знает, почему оно имеет над ним такую силу — скорее всего, это последствия одиночества и сиротства. «Родным» за всю сознательную жизнь Леви называл один только Эрвин, и никто, кроме него, не считал его таковым. Но сейчас, используя это обращение, Смит лишь сильнее ранит Леви, которому, наверное, в эту минуту должно быть очень больно, но абсурдность происходящего действует на него как анестезия. Она не отходит еще долго, позволяя Леви добраться до квартиры Петры, уложить ребенка на дневной сон, после его пробуждения провести с ним время до вечера и даже дождаться, пока тот уснет на ночь. И вот только тогда, выйдя из гостевой спальни в небольшую уютную гостиную, где у окна стоит задумчивая Петра, Леви чувствует, что его накрывает осознание произошедшего. — Если не хочешь, можешь не рассказывать, что именно случилось, — мягко произносит Петра, поворачиваясь к нему лицом, — Просто знай, что я рядом и беспокоюсь за тебя. — Думаю, мы расстались, — отвечает ей Леви и, видимо, выглядит в этот момент настолько жалко, что Петра тихо охает и подходит к нему, обнимая за плечи. Она молчит, и эта деликатность трогает его гораздо сильнее любых слов, которые можно сказать в такой ситуации. Трогает настолько, что он доверчиво произносит, — Он изменил мне, — Петра всхлипывает и крепче сжимает его в объятиях, тихонько поглаживая по склоненной голове, — Не плачь, — просит он, чувствуя, как его самого душат слезы. — Лучше ты поплачь со мной, — отвечает она, и он понимает, что и правда готов разрыдаться. Пытаясь избежать этого, он размыкает ее руки, обхватившие его шею, и опускается на диван, закрывая ладонями лицо. Глубоко дышит, стараясь сдержаться. Петра садится рядом с ним и кладет руку ему на плечо, — Это совсем не стыдно, слышишь? Тебе нужно дать выход своей боли, — Леви судорожно вздыхает и безвольно опускается на пол, утыкаясь лицом в ее колени и переставая бороться с собой. Сминая в кулаках подол ее скромного платья, он отчаянно рыдает, чувствуя прикосновения ее теплых ладоней на своих волосах. Когда он затихает, то обнаруживает, что ткань промокла насквозь. Вопреки словам Петры, Леви испытывает невероятный стыд. — Прости, прости, пожалуйста, — бормочет он, отстраняясь и вытирая лицо трясущимися руками, — Тебе, наверное, нужно переодеться. — Какая чушь, Леви, — говорит Петра и кладет руки ему на плечи, — Тебе сейчас так тяжело, а ты извиняешься, что намочил мне платье. Я бы так хотела помочь тебе, только совсем не знаю, что делать. Может, хочешь выпить? — Хочу, — соглашается Леви, и Петра приносит бутылку вина, бокалы и шоколадные конфеты, — Такие же, как я тебе дарил тогда, — замечает он. — Я их люблю до сих пор, — со странным выражением во взгляде отвечает Петра и разливает вино по бокалам. Леви очень давно не пил, так что пьянеет он быстро. — Спасибо тебе, — обращается он к Петре, проводя рукой по ее щеке, отчего девушка мгновенно краснеет, — Не будь тебя, куда бы я сейчас пошел? У меня, конечно, есть сбережения, именно на них я и сниму что-нибудь в скором времени, но все равно не быть сейчас одному очень важно для меня. Я за столькое должен сказать тебе «спасибо», Петра. Только благодаря тебе я еще не вышел из окна вместе с ребенком, — он горько смеется, потирая лоб, и ловит на себе ее встревоженный взгляд, — Шучу, конечно, не настолько все плохо, но ты правда даешь мне хоть небольшую передышку в этом бесконечном кошмаре. Спасибо. — Ты совсем себя загнал, да? — спрашивает Петра, пододвигаясь к нему ближе и заправляя ему за ухо растрепавшуюся челку, — Я вижу, как тебе нелегко дается воспитание ребенка. Но ты прекрасный отец, уже сейчас понятно, что твой ребенок растет разносторонне развитым и чрезвычайно умным. И это целиком и полностью твоя заслуга. А ты как будто не видишь этого и остаешься вечно недоволен собой. — Знала бы ты, как мне больно это слышать, — закрывает глаза Леви, морщась от отвращения к себе, — Я… я могу накричать на него, и это еще не все. Трижды я поднимал на него руку. Я бил своего ребенка, Петра! — Господи, как же ты мучаешь себя, — шепчет она, глядя на него полными слез глазами, — Почему ты не сказал мне раньше, что находишься на грани? Я бы помогла тебе, ты ведь нуждаешься в отдыхе. — Не смотри на меня так, прошу, — отворачивается Леви, — Я сам себя ненавижу. Не думал, что окажусь таким слабаком. — Не говори так, Леви, — просит Петра, прижимаясь к нему всем телом, — Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. И самый добрый, и самый заботливый, и самый верный. Сколько ты вытерпел ради того, кто в итоге предал тебя. Эрвин не заслуживает такого мужа, как ты. — Да ты в своем уме? — шокировано произносит Леви, — Это же Эрвин! Он не заслуживает меня лишь потому, что достоин гораздо большего. Я вообще удивлен, как он прожил со мной почти десять лет. И ведь какое-то время он даже любил меня. А во мне на самом-то деле никогда ничего не было, понимаешь? Может, раньше у меня хотя бы было сильное тело и приятное лицо, но теперь я теряю и это… Я не бегаю последние года три, и былую форму мне уже не вернуть. Посмотри, мне всего тридцать семь, а у меня лоб и переносица в морщинах. И эти седые виски… — Леви, ты что, совсем дурак? — совершенно серьезно спрашивает Петра, отстраняясь и глядя ему в лицо. Ладонями она касается его скул, ее пальцы поглаживают его высокий лоб, — Эти твои морщины — они совсем незаметные, а если и станут виднее, то лишь придадут тебе выразительности. Легкая, едва различимая проседь делает тебя только более привлекательным. Твое тело стало со временем лишь крепче, без избытка мышц ты выглядишь даже мужественнее. Но знаешь, все это совсем не важно. Ты очень красивый, только главное ведь не это. Леви, ты умеешь так любить, как никто другой. Ты готов на все ради дорогих тебе людей. Скольким ты жертвовал ради Эрвина, как стойко ты выносил все трудности воспитания ребенка, какую неоценимую помощь ты оказывал мне… Неужели ты и правда не осознаешь, какое же ты сокровище? — Что? Я… Я не понимаю тебя, — лепечет Леви, не узнавая себя ни в одной озвученной характеристике, — Я пустой, никчемный и бесполезный, Петра. — Ну как же ты не понимаешь, как не видишь самого очевидного? — в отчаянии спрашивает она и проводит подушечками пальцев по его губам, — Я же люблю тебя все эти годы, Леви. Ты говоришь, тебе легко со мной и хорошо, много раз повторял, что я для твоего ребенка — как мать, так может, хватит мучиться самому и мучить меня? Будь со мной, Леви, прошу тебя, пожалуйста, будь со мной! — Но я ведь… — беспомощно произносит Леви, чувствуя, как его тело охотно откликается на осторожную ласку, — Я люблю Эрвина. — Любишь Эрвина или любишь страдать? — тихо переспрашивает Петра и тянется губами к его губам. Прикрывает глаза и проникновенно шепчет, — Хотя бы попробуй иначе, раз ему ты все равно не нужен. Пока он целует своего студента, поцелуй, наконец, меня. — Петра, это неправильно, нечестно по отношению к тебе, — тяжело дыша, отвечает Леви, а сам обнимает ее за талию и их губы соприкасаются. Это совсем не похоже на их первый поцелуй десятилетней давности, Петра уже не так наивна и неопытна, она сама накрывает своими губам его рот, языком проникает вглубь, ласкает уверенно и жадно. Ее пальцы зарываются в его волосы, она прижимается к его груди, и Леви теряет голову от того, каким желанным чувствует себя в ее объятиях. Он наклоняется вперед и кладет Петру на диван, сам ложась сверху и торопливо расстегивая пуговицы на ее груди. Сквозь легкую ткань он чувствует, как напряжены ее соски. Леви целует ее губы, подбородок и шею, Петра тихо стонет и выгибается ему навстречу. Он проводит языком по ее ключицам и утыкается лицом в грудь, виднеющуюся из расстегнутого платья. Леви не помнит, когда последний раз был с женщиной, и мягкость податливого тела Петры сводит его с ума, он осторожно касается ее груди, и девушка прижимает к себе его голову, повторяя срывающимся голосом тихое «пожалуйста». Леви целует ее нежную кожу, поочередно вбирает в рот розовые твердые соски, посасывая их и лаская языком, его руки задирают подол платья Петры, и она разводит ноги шире, облегчая ему задачу. Леви стягивает с нее маленькие трусики и прикасается рукой к влажной горячей промежности. — Пожалуйста, Леви, — сквозь тихие стоны шепчет Петра, и пытается расстегнуть ширинку его брюк, — Я так хочу тебя, так люблю тебя… Пожалуйста, — одной рукой она приспускает с него штаны, другой проводит по возбужденному члену, прислоняя головку к своим половым губам. — Петра, я правда люблю Эрвина, — дрогнувшим голосом произносит Леви, сам не зная, к чему говорить это сейчас, когда останавливаться уже поздно. — Я знаю, — отвечает она и прижимается к нему теснее, — Один раз, пожалуйста. Побудь со мной всего один рааааааз, — Петра захлебывается последним словом, переходящим в протяжный стон, потому что Леви входит в нее. Он не может оторвать губ от ее груди, его руки гладят ее бедра, а член проникает глубже внутрь, и Леви стонет от того, как там влажно и жарко. Петра кладет ладони на его виски, призывая поднять голову, и целует его в губы, обнимая за плечи, — Леви, Леви, — повторяет она все чаще по мере того, как он усиливает толчки, и ее правая рука незаметно спускается вниз. Петра ласкает себя снаружи, пока член Леви двигается внутри. Ее стоны становятся громче, и он глушит их поцелуем, прикусывая ее губы, — Как хорошо, — выдыхает она, стоит ему на секунду освободить ее рот, чтобы перевести дыхание. — Я скоро, — хрипло предупреждает Леви, прикусывая зубами мочку ее уха и двигаясь быстрее. — Я тоже, — вторит ему Петра, и он чувствует, как она продолжает трогать себя рукой и резче поднимает и опускает бедра, — Сейчас… сейчас, — хватая ртом воздух, бормочет она и сжимается вокруг него, выгибая поясницу и широко открывая глаза. Леви толкается внутрь еще несколько раз и выходит из нее, кончая на ее живот, прикрытый задранным подолом платья. — Испачкал одежду, прости, — тихо шепчет он, ложась на нее и целуя в раскрасневшуюся щеку, — Тебе было хорошо? Ты кончила? — неуверенно спрашивает он, — Я давно не был с женщиной. Только с Эрвином… — Пожалуйста, хотя бы сейчас не произноси его имя, — срывающимся голосом просит Петра и закрывает глаза. По ее щекам бегут слезы, — Если бы только ты мог полюбить меня так, как любишь его! — Прости, — извиняется он снова и застегивает брюки, а после пытается поправить ее платье, закрывая мокрой тканью все еще разведенные бедра. — Мне было хорошо, — запоздало отвечает Петра, — С тобой не могло быть иначе, — она поворачивает к нему лицо и ловит губами его губы. Целует долго, тягуче, словно пытаясь запомнить это ощущение на всю жизнь. — Петра, мы оба понимаем, что этот секс, он… — … ничего не значит, — она тяжело вздыхает и гладит его по щеке, — Я все равно люблю тебя. Но о большем не попрошу. Буду рядом, как и прежде, и останусь твоим другом, раз нельзя иначе. — Прости, — повторяет Леви уже в который раз и встает, направляясь в гостевую спальню. Там на прикроватной тумбе лежит его телефон, на котором был предусмотрительно выключен звук. Леви видит больше сорока пропущенных от Эрвина и десяток сообщений. Многословных, отчаянных и сумбурных, но оставляющих его равнодушным. Лишь последнее вызывает у Леви тихий всхлип и отзывается болью в сердце. Самое короткое, самое простое: «Ничего не было. Люблю тебя. Пожалуйста, вернись.» С тех пор, как Леви уходит от Эрвина, проходит месяц. Он находит несколько подходящих квартир, чтобы съехать от Петры, но она каждый раз просит его остаться, и он соглашается, потому что уже не может вспомнить, когда ему последний раз было так хорошо и спокойно. Перед уходом на работу Петра готовит им завтрак, и Леви выясняет, что, оказывается, устал быть единственным человеком, ответственным за приготовление пищи. Петра каждую свободную минуту уделяет ребенку, и Леви чувствует, как тот раздражает его все меньше. Сам мальчик удивительно быстро осваивается на новом месте, и даже становится гораздо более покладистым и послушным. Леви понимает, что ему действительно нравится жить с Петрой, особенно с учетом того, что о случившемся той ночью они не говорят, и, кажется, оба согласны сделать вид, что ничего не было. Хотя вопрос, который она задала ему тогда, не выходит у Леви из головы. «Любишь Эрвина или любишь страдать?» — спрашивает он сам себя, понимая, что одно от другого неотделимо. Все это время Смит ведет себя иначе, чем Леви от него ожидал. Он предполагал, что муж либо с головой окунется в свои отношения со студентом, оставив Леви в покое, либо будет, как в первый вечер, обрывать телефон и требовать вернуться. Вместо этого Эрвин молчит всю первую неделю, а в субботу пишет максимально вежливое сообщение с просьбой разрешить ему провести воскресенье с сыном. Леви отвечает согласием и на следующий день приводит ребенка в ближайший парк, где их уже ждет Эрвин. За то недолгое время, что они не виделись, он заметно осунулся и, хотя выглядит опрятным и ухоженным, Леви больно на него смотреть. Чем Эрвин питается, нормально ли спит, много ли пьет — начинает он лихорадочно генерировать беспокойные вопросы, которые, однако, не озвучивает. Смит улыбается сыну, который бежит к нему с радостным громким «Папа!», подхватывает его на руки, прижимает к себе и смотрит на Леви так мучительно, что тот отводит взгляд. Под глазами у Эрвина залегли глубокие тени, бледное лицо приобрело болезненный оттенок, он пытается делать вид, что все в порядке, но Леви видит, что это совершенно не так. Он садится на скамейку и смотрит, как его муж оживленно болтает со смеющимся сыном, качает его на качелях и помогает скатиться с горки, чуть ли не впервые полноценно проводя с ним время. После прогулки Эрвин провожает их до дома, в котором живет Петра. Бросает на Леви еще один выразительный взгляд, от которого у того замирает сердце, и, поблагодарив его, разворачивается и уходит. Он появляется снова в среду, и Леви не понимает, почему Эрвин здесь, а не в «Пиксис и партнеры», ведь в этот день он всегда занимается делами компании. Однако, никаких вопросов Леви не задает — если Смит хочет поиграть в небезразличного отца, то пусть развлекается — все равно ему это скоро надоест. Спустя месяц Эрвин все еще продолжает приходить каждую среду и воскресенье, и скептицизм Леви идет на убыль. Он видит, как их сын ждет возвращения Эрвина, как тянется к нему, как скучает по отцу в те несколько дней, которые они не видятся. Леви скучает тоже, он не может этого отрицать, не может игнорировать ни ноющую боль в груди, что мучает его в разлуке, ни желание обнять мужа при встрече. Он хотел бы поговорить с Эрвином, просто побыть с ним рядом, узнать, как у него дела и что вообще происходит в его жизни. Но Леви продолжает молчать из какого-то глупого упрямства. Эрвин тоже не говорит ни слова, кроме «привет», «пока» и «спасибо». Пишет два сообщения в неделю, накануне каждой встречи: «Приду к сыну завтра, в такое-то время. Разрешаешь?», и Леви отвечает коротким «да». На этом их взаимодействие заканчивается, хотя то, каким несчастным и потерянным выглядит Эрвин, с какой болью он смотрит на Леви, говорит красноречиво о том, что между ними осталось слишком много невысказанного.