На грани

Когда Эрвин оказывается совсем один в опустевшем доме, все, чего он хочет — скорее напиться до беспамятства, чтобы выпасть из реальности и не чувствовать этой боли. Но, достав из холодильника две бутылки виски, он выливает их содержимое в раковину. Его состояние и так напоминает приступ белой горячки, и, выпив, Эрвин может окончательно все разрушить, например, заявившись домой к Петре и устроив скандал. Он слегка усмехается при мысли об этом, и смешным ему кажется не идея собачиться с любовницей мужа, а наивное предположение, что еще осталось, что разрушать. Эрвин садится на диван в гостиной и смотрит на их с Леви свадебную фотографию. В тот день он не сомневался, что они будут вместе всегда, а сегодня муж ушел от него вместе с ребенком. Эрвин прокручивает у себя в голове последний разговор с Леви, пытаясь найти причину постигшей их катастрофы, но не может понять, в ком она — виновата ли Петра, годами соблазнявшая Леви, или Армин, на кой-то черт приставший к Эрвину со своими чувствами, или причина ухудшения их отношений в ребенке? От этих размышлений на сердце у Эрвина становится еще тяжелее — насколько же низко он пал, что готов винить собственного сына в том, что они с Леви отдалились друг от друга. Все их проблемы от недосказанности — решает Смит и набирает номер мужа. Тот не берет трубку, и Эрвин звонит еще раз, потом еще и еще, хотя понимает, что это бесполезно. Но им действительно надо поговорить, если бы Леви только послушал его и сам согласился объяснить нормально, в чем же дело, они поняли бы друг друга, и все стало бы, как прежде. Слушая длинные гудки, звучащие из динамика телефона, Эрвин старается вспомнить, а когда было это самое «прежде» и в связи с чем оно закончилось, но не может этого сделать. Спустя несколько десятков звонков он решает, что, раз Леви не собирается вести диалог, можно попытаться донести до него свои мысли в форме монолога. Эрвин отправляет одно сообщение за другим, сперва упрашивая Леви взять трубку, потом уверяя, что всегда был ему верен, в итоге заканчивая признаниями в любви и просьбами не бросать его. Ни на одно свое послание он не получает ответа, и в сгущающихся сумерках он, как неприкаянный, бродит по пустоту дому, готовый завыть от тоски. Ночь он проводит без сна, а наутро едет в университет. Как назло, по понедельникам он ведет семинары в группе Арлерта, и Эрвин то и дело ловит на себе его отчаянные взгляды. В этот раз Армин непривычно молчалив, и глаза его кажутся покрасневшими, а лицо — опухшим. Смит старается этого не замечать и, как только заканчивается время занятия, сразу выходит из кабинета, направляясь на кафедру. Больше они в этот день не сталкиваются, да и Эрвин совершенно не думает об этом, хоть ситуация и сложилась самым паршивым образом. Все его мысли о Леви, который так и не отреагировал на попытки связаться с ним. «Надо постараться подобрать более убедительные слова» — повторяет Эрвин себе под нос, готовясь к следующей лекции. Когда вечером он возвращается домой, в саду его встречают остатки вишни, которые он вчера так и бросил лежать на земле, будто расчлененный труп. Сделав над собой усилие, он принимается за уборку, под конец чувствуя, что руки начинают дрожать, а колени подгибаться. Он вспоминает, что последний раз ел вчера утром, еще до того, как произошел весь этот кошмар, и идет на кухню. В холодильнике он находит суп, который Леви каждые два дня варит для их сына, и курицу с овощами, приготовленную, видимо, на ужин в субботу, когда Эрвин без предупреждения пошел напиваться с Майком. Смит зависает на несколько минут, уставившись на контейнер с едой и вспоминая, что за все десять лет их совместной жизни он ни разу ничего не готовил сам, даже яичницу с утра жарил Леви. Эрвин настолько привык к этому, что не помнит, когда последний раз благодарил мужа за готовку. Он достает из холодильника курицу и ест ее холодной, стоя посреди темной кухни, в которой даже не включил свет. Закончив, он идет к раковине, но по пути спотыкается о стул и падает, пачкая пол остатками еды. Эрвин думает, что надо прибраться, и понимает, что понятия не имеет, где у них в доме находится ведро и половая тряпка. Леви делал за него все, будто был Смиту не мужем, а рабом, выполняющим все прихоти капризного господина. Только сейчас Эрвин в полной мере осознает, насколько прав был Леви, называя свою жизнь с ним «служением». Почему он не видел этого раньше — остается для Смита загадкой. Он не придумывает ничего лучше, чем вытереть грязь бумажным полотенцем, предварительно смоченным водой из-под крана. Леви, наверное, возмутило бы такое решение, вот только его нет рядом. Поднимаясь наверх, в пустую спальню, Эрвин ложится с краю, на то место, где спал Леви, и чувствует, что от белья исходит очень слабый, но такой знакомый запах травяного мыла и черного чая. Смит утыкается лицом в подушку Леви, обнимает ее обеими руками, а в голове, в такт с сердечным ритмом, стучит: «Его. Нет. Рядом». Когда в среду Эрвин приезжает в офис компании отца, первой его встречает Петра. К его удивлению, она не выглядит самой счастливой женщиной на свете, какой он ожидал ее увидеть после того, как Леви ушел к ней. Петра смотрит на него так, будто мысленно проклинает и желает гореть в аду, а сама произносит холодное: «Здравствуйте, мистер Смит». Он тоже приветствует мисс Рал, пытаясь вычислить, означает ли ее пришибленный вид, что ее чувства к Леви остались без ответа. — Эрвин, господи боже! — вопит Ханджи, появляясь в дверях своего кабинета, — Тебя дементор поцеловал, что ли? Выглядишь — трындец! — Типа того, — усмехается он, думая, что она недалека от истины, — Тащи отчеты, что ли. — Да какие нафиг отчеты?! — возмущается Ханджи, обнимая его и жестом приглашая к себе, — Чего с тобой, отвечай немедленно. — Я вообще-то делами пришел заниматься, а не на жизнь жаловаться, — слабо протестует Эрвин, присаживаясь на диван, и тут же выдает, — От меня ушел Леви. — Ну и чего за театральная пауза? — хмурится Ханджи после минуты тишины, на протяжении которой Смит многозначительно смотрит на нее в ожидании сочувствия, — Из-за чего ушел, куда ушел, когда вернется? — К нашей драгоценной мисс Рал ушел, — едко отвечает Эрвин, уже понимая, что жалости от нее ждать не приходится. Но не Майку же рассказывать о поцелуе с молоденьким мальчиком и расставании с мужем — не «мистеру идеальному семьянину», в конце концов. Так что Смит выкладывает Ханджи все, как есть, — Он увидел, как я целовался со своим студентом. Это случайно вышло, не смотри на меня так! И тогда он собрал вещи и свалил к Петре вместе с нашим ребенком. И на этом все, даже трубку не берет с тех пор. — Твою мать, ну что с тобой не так! — в бешенстве вопит Ханджи и отвешивает Эрвину внезапный и очень болезненный подзатыльник, — Какого хрена ты на глазах у собственного мужа сосешься с каким-то мальчишкой?! — Эй, это уже слишком! — Эрвин вскакивает с дивана, потирая место удара. Рука у Ханджи оказывается на удивление тяжелой, — Ни с кем я не сосался, лишь на секунду поддался слабости. Это же не повод бросать меня после стольких лет брака! — Повод, и еще какой, — отвечает она и тут же задумчиво чешет лоб, — Повод, но не причина. Как давно уже у вас все через жопу? — спрашивает Ханджи и в следующую секунду громко хохочет, вызывая у Эрвина искреннее недоумение, — Умею я подбирать формулировки, конечно! В смысле, у вас же не первый месяц проблемы, да? — Да, не первый, — с каменным лицом произносит Смит, складывая руки на груди и вновь опускаясь на диван. — И ты, конечно, сделал для их решения чуть меньше, чем нихрена, угадала? — хитро щурится Ханджи. — В каком смысле? — вскидывается Эрвин, уже жалея, что поделился с ней своими переживаниями, — Что за обвинения на пустом месте? Я пытался поговорить, причем неоднократно. Но он не шел на контакт, ничего не говорил и меня совсем не слушал. — То есть, проблемы в отношениях с Леви ты хотел разрешить разговорами? — спрашивает Ханджи с таким выражением, будто он предлагал в качестве способа преодоления кризиса не адекватный диалог, а игру в бадминтон или складывание оригами. — А что не так? Взрослые люди именно так и делают, насколько мне известно. — Эрвин, скажи честно, ты вообще со своим мужем-то хоть знаком? — Двадцать лет как знаком, к твоему сведению. — И до сих пор не понял, что он за человек? — Просто скажи уже прямо, ради всего святого! — выходит из себя Эрвин, чувствуя себя идиотом. — Леви не из тех, кто верит словам. Ему нужны поступки, — уверенно заявляет Ханджи, будто это она жила десятилетие бок о бок с этим человеком, — Вот ответь, часто он признавался тебе в любви? — Нет, не часто, — сквозь зубы отвечает Эрвин. — А любит так, что умереть за тебя готов. Сомневаюсь, что в мире есть хоть что-то, на что он не пошел бы ради тебя, — со внезапной серьезностью говорит ему Ханджи, — И ведь он все эти годы слушал твою нескончаемую болтовню и терпел твое пижонство, при том, что сам молча выполнял всю работу за вас обоих. — Спасибо большое за поддержку, Ханджи, — злобно шипит Эрвин, — Я и без тебя знаю, какое он золото. Делать-то что, может, скажешь, раз такая умная? — Во-первых, заткнись. В смысле, хватит лить на него нескончаемый поток слов. Лучше хорошенько все обдумай и выскажись один раз, как можно более кратко и емко. Во-вторых, если он хоть что-то сказал тебе на прощание, вспомни все это и тщательно обдумай. Надо обязательно найти причины его ухода. И, наконец, покажи поступками, что готов решать ваши проблемы. — Ты что у нас, психологом заделалась? — хмуро спрашивает Эрвин, удивленный столь подробной инструкцией. — Всего лишь проходим с Моблитом семейную психотерапию. Вот уже два года как, — совершенно спокойно отвечает Ханджи, разглаживая невидимые складки на своих классических брюках, которые все так же нелепо смотрятся с яркими кроссовками. — У вас проблемы? — участливо интересуется Эрвин. — Мы с ними справляемся, — она пожимает плечами и проверяет, не расстегнулась ли пуговица на вороте ее мужской рубашки, — Ребенок — это непросто, и, хоть Моблит и рос в многодетной семье, и любит детей, и о дочери мечтал годами, а все равно в какой-то момент он устал. Все-таки, я постоянно на работе, и пользы от меня никакой. Мне было сначала трудно понять, что с ним, и почему мы постоянно ругаемся и отдаляемся, а потом сходили на пару сеансов, и стало ясно, в чем дело. Взяли няню, к психотерапевту ходим, и ничего, знаешь, держимся. Вам бы тоже и мозгоправ не помешал, и помощь с ребенком. — Ты… ты права, спасибо, — уставившись на нее немигающим взглядом, произносит Эрвин. Кажется, он начинает понимать, в чем дело. И главный вопрос, мучающий его сейчас — как, черт возьми, он умудрялся не видеть этого раньше? Как не услышал Леви, когда тот напрямую сказал, почему уходит. — Да не за что, господи, — откликается Ханджи и протягивает ему стопку отчетов, — Постарайся не быть таким эгоцентричным куском говна, ладно? Эрвин кивает и приступает к проверке документов, хотя сосредоточиться на этом, естественно, не может. Осознание того, как глубоко страдал Леви, находясь рядом с ним, вытесняет все остальные мысли. А ведь Эрвин считал себя вполне хорошим мужем и отцом. Заставив Леви согласиться на ребенка, оставив его один на один со всеми трудностями родительства, дежурно спрашивая «ну как дела?» и удовлетворяясь безликим «нормально» в качестве ответа, Эрвин собственноручно разрушил их брак и даже не заметил этого. А в последнем их разговоре все, что он мог, это предъявлять на Леви свои права и выкрикивать какие-то обвинения. Эрвин понимает — он должен был заметить раньше, что его муж нуждается в помощи, должен был заботиться о нем и делать его счастливым, а вместо этого не давал ему ничего, кроме миллиона пустых слов о любви. А на деле он просто пользовался Леви, его терпением, его преданностью, его жертвенностью. И сейчас, когда Эрвин так хочет вернуть его, думает ли он о том, как будет лучше для Леви? Быть может, жизнь с уступчивой и эмпатичной Петрой принесет ему куда больше счастья, чем их со Смитом брак, в котором с Леви обращались, как со слугой. И ребенку это тоже пошло бы только на пользу — какой из Эрвина отец, если он никак не участвует в воспитании, зациклившись на себе и своей работе? Смит резко встряхивает головой и решительно останавливает себя. Все эти мысли привели его совсем не туда, куда он рассчитывал — ему нужно найти способ все исправить и сделать Леви счастливым, а не смириться с тем, что облажался, и плыть по течению. Как и сказала Ханджи, следует очень внимательно вспомнить все, что Эрвин услышал тогда от Леви. И сейчас не время и не место для личных переживаний. Он делает над собой усилие и все же погружается в работу, а к мыслям о Леви возвращается позже, оказавшись в своем доме, который теперь кажется ему совершенно чужим. Припомнив все подробности их последнего разговора, Эрвин понимает, что Леви уже давно копит в себе злость и обиду на него за то, что Смит не разделяет с ним заботу об их ребенке. Еще ему становится очевидно, что Леви чувствует себя ненужным, нелюбимым и нежеланным. И больше всего Эрвина цепляют слова Леви о том, что он является «ошибкой» и не допустит, чтоб их сын относился к себе так же. Насколько же глубоки травмы Леви, как болят его раны, полученные еще в детстве, что он до сих пор настолько себя ненавидит? Как исправлять это, Смит по-прежнему понятия не имеет. У него уходит еще несколько дней, чтобы все обдумать, и он пишет Леви сообщение, на которое тот, к его несказанной радости, отвечает. Эрвин знает — если муж и сможет однажды простить его и вернуться, то только тогда, когда поверит, что больше не окажется «на грани», больше не будет в одиночку заботиться об их ребенке. Проходит месяц с тех пор, как они разошлись, и Эрвину больше всего на свете хочется поговорить с Леви, прикоснуться к нему, быть с ним. Но он держится, не дает своему эгоизму снова все испортить. Дела отцовской компании он теперь берет на дом, тем самым освобождая среду для встреч с сыном. Каждое воскресенье он тоже проводит с ним, и со временем он начинает видеть, что Леви смотрит на него иначе — без прежнего холода, без отвращения и презрения. В его взгляде сквозит заинтересованность и иногда даже теплота. Эрвин чувствует, что скоро тот будет готов к разговору, и тщательно обдумывает каждое слово, которое намерен произнести. И все же, чего-то не хватает ему для ощущения, что он действительно заслуживает прощения Леви, оправдывает его доверие, стоит его любви. Какого-то особенного, выдающегося поступка, который дал бы Леви то, что способно заполнить пустоту в его душе, существующую едва ли не всю его жизнь. И Эрвин находит эту недостающую деталь совершенно случайно, занимаясь делами «Пиксис и партнеры» и просматривая новости по громким судебным процессам. Его внимание привлекает одно имя, от которого у Эрвина на секунду замирает сердце. На следующий же день он отправляется в ту саму колонию, где Леви провел семь лет своей жизни, будучи осужденным по ложному обвинению. К счастью, у Смита остались кое-какие связи, благодаря которым его без проблем допускают к заинтересовавшему его заключенному. — Ну и кто ты такой, ублюдок смазливый? — вместо приветствия хрипло спрашивает жилистый старик, с презрительным прищуром глядя ему в глаза. — Я Эрвин Смит, муж вашего племянника, мистер Аккерман. — Леви? — меняется в лице Кенни, и Эрвин понимает, что приехал не зря. Когда они уже заканчивают разговор и прощаются, Аккерман озвучивает свою последнюю просьбу, и Смиту сперва кажется, что он ослышался. Но нет, этот с виду суровый и черствый старик, отводя колкий взгляд, действительно произносит чуть дрогнувшим голосом, — И знаешь еще что… Я хочу увидеть этого… вашего ребятенка, — Эрвин соглашается и покидает колонию.