Деревня засыпает, просыпается мафия

На Ивана на Купала красна девица гадала,

Где мой милый ненаглядный, где ты лада моя.

      Время в деревне проходит довольно быстро и незаметно, но в отличие от буйного Сеула, спокойно. Если в шустром ворохе городской суеты некогда бывает даже голову поднять, потому что вечно что-то торопит и толкает вперёд, не давая возможности вырываться из бесконечного круга событий — то здесь успеваешь поразмыслить над жизнью, полюбоваться на облака и даже провести философскую дискуссию у себя в голове. Чонгук никогда не думал, что вечерние посиделки около телевизора за просмотром кабельного бывают намного расслабляющими, чем шатание по клубам в VIP комнатах. Что свежее молоко может быть вкуснее, чем текила смешанная с соком. Что сон на диване под мягким одеялом снимает напряжение получше полуночного секса. При этом Чон не боялся работы и выполнял все поручения, которые только могли забрести в головы то бабушке, то господину Мину. Огород стал чем-то из разряда утренней зарядки. Он даже больше не покушался срезать тяпкой лук. Воду носил по два ведра за раз. Рубил поленья на дрова и складывал их в сарай. Даже коровник чистил с мятной жвачкой в зубах, но без особых пререканий. Для человека, который пусть и привык к работе, но довольно долгое время занимал руководящую должность, это можно сказать, очень неплохие изменения. Забавно, но здесь даже звонить никому не хочется или лезть на ближайший холм в попытках поймать интернет. Будто в отдельном мире, где время течет своим чередом и никому нет дела до обстановки в стране или курсе доллара.       Юнги сегодня нет с самого утра. Старший думал что ему просто несказанно повезло и тот решил не будить его очередным пинком в спину, а дать наконец выспаться. Кто ж знал, что для Чонгука, который привык просыпаться в выходные в три дня, в скором времени «выспаться» будет означать встать в семь утра. Чон заканчивает поливать деревья в саду и идёт обратно к колодцу, чтобы поставить ведро около него. Бабушка с дедом сидят за столом, разгадывая кроссворд из газеты «Всё, для умелого огородника». Мужчина неторопливо идёт к ним и садится рядом за стол под яблоней.       — Итальянская марка огнестрельного оружия 1992 года выпуска, семь букв, — задумчиво проговаривает господин Мин и поправляет очки на переносице.       — «Beretta», — без промедления отвечает Чонгук и осекается.       — А ты откуда знаешь? — хмурит брови бабуля.       — Так я это… в игру на компьютере играл, стрелялку.       — В Доту что ли?       — Ну типа.       Не говорить же им что одна такая моделька как раз лежит у Чонгука в столе дома. Сувенир из Флоренции. Бабушка может ой как не понять странное желание внука коллекционировать такие вещи. А все дело в том, что надо было маленькому Гуки покупать пистолетики в детстве, чтобы он не чувствовал себя обделённым. Пока все соседские ребята бегали с игрушечными пистолетами с пульками, кому-то приходилось носится с палками: маленькая — огнестрельное оружие, а длинная это непременно острая катана. Так что к своим годам Чон Чонгук научился пользоваться огнестрельным оружием, холодным и если понадобится, может и палкой неплохо так огреть.       — А где Юнги? — Чон умело переводит тему.       — Так сегодня ж Ивана Купала, — пожимает плечами женщина. — Праздник в деревне большой. Юнги у нас в клубе с самого утра к выступлению вечером готовится. Он у нас самая популярная звезда так сказать, даже девок затмил. Каждый год не упускает возможности блеснуть талантом.       Чонгук на это лишь вскидывает брови. Он, конечно, знал из детства, что в деревне два основных праздника: новый год и Ивана Купала, но ни разу ни на одном из них не был. Зато успел уже наслушаться от бабушки о том, что раньше вся деревня к этому готовилась. Выносили столы и стулья во двор, каждый готовил и приносил еду, кто-то играл на баяне и разливал домашний самогон. А сейчас уткнутся в свои телефоны и никому никакого дела нет. Чон не стал спорить, что по причине того, что раньше людям ради общения приходилось выбираться на такие застолья, то сейчас им достаточно странички в Инстаграме. Он только подумает, как бедным интровертам приходилось сидеть возле баяна и оживлённо изображать заинтересованность в разговоре, так мурашки по коже. Хотя обычно такие покупали дом на окраине деревни и заводили кошку с козой, но после весь колхоз неизбежно бы окрестил бедного человека ведьмой или колдуном. Вот тебе и интроверты конца двадцатого века.       Он об этом летнем празднике ничего совершенно не знает, так как в городе его не отмечают, а здесь любой праздник уже весомый повод напиться и устроить вечеринку на всё село. Максимум видел отголоски этой темы в народном фольклоре и в фильмах. Что там обычно делают? Папоротник ищут, венки плетут и на суженного гадают?       — И небось на суженного-ряженого гадал? — хмыкает мужчина ради шутки.       — Да гадал вообще-то… — чешет затылок господин Мин. — В двенадцать лет с местными девками постарше собрались с ведром воды под луной гадали. Там сказать надо было что-то и по идее лицо суженого должно привидится на воде.       — И как?       — Влетел в дом весь злой и кричал что бредни всё это, ещё и воду вылил.       — Так а что показалось? — вдруг интересуется бабуля Чон.       — Я у него долго спрашивал, потом сказал что если рассказать, то может не сбудется. Видимо так перепугался, что всё-таки рассказал, — складывает кроссворд господин Мин. — Демон какой-то привиделся ему, — Чонгук краем глаза замечает, как бабушка охает и сразу начинает креститься. — Ну я успокоил мальчонка, наверное девочки те просто разыграть его решили, а он наивный был, вот и поверил может.       — В церковь бы его! — выносит вердикт женщина.       Язвительно приподняв одну бровь, Чонгук решает не вдаваться в подробности столь увлекательной истории и списывает всё на шалящих соседских девиц. Всё-таки Юнги умеет удивить. Оставшуюся часть дня Чон проводит сначала с косой, расправляясь с травой за забором, а затем отдыхает перед вечерним гулянием. Юнги так домой и не приходит, готовясь в клубе до самого вечера. Так как господин Мин председатель колхоза, как говорила бабушка, важный человек, то и он с бабулей Чон обязательно пойдут на праздник, к тому же не могут не поддержать любимого младшенького. Чонгука одного дома не оставят, пусть тому уже далеко не восемь лет, да и как он может пропустить столь удивительный шанс познакомиться с местным колоритом поближе? Это же мастхэв для каждого: напиться на сельской вечеринке и прокатиться на корове до ближайшего ставка.       Собираться они начинают около девяти вечера. Чон уже понял, что это довольно важный по их меркам праздник, но все же был удивлен, когда господин Мин надел брюки и рубашку с коротким рукавом, а бабушка платье и бусы. Так ещё и волосы накрутила, духами побрызгалась. Несмотря на ее возраст, стоило улыбке тронуть ее губы, как пара десятков лет точно позорно сбежали с лица. Чонгук и дедуля Мин рассыпались в комплиментах, на что она залилась румянцем. Вот у сельских барышень соперница будет! Сам же он решил надеть ту одежду, в которой и приехал: брюки и свободная белая рубашка с закатанным рукавом. Праздник происходил около дома председателя их клуба, так сказать культурная глава деревни. К тому же дом находился почти в самом конце около речки и просторной местности, так что было где развернуться. Сначала дед хотел выгнать из гаража мотоцикл с коляской специально для Чонгука, но стоило тому представить себе тарахтящего по кочкам и ямам в этом подобии космической капсулы, как он наотрез отказался. Вместо этого выгнал свой джип и с комфортом довёз родных до места встречи, чуть ли не сбив по дороге чью-то курицу.       Машина Чонов аккуратно подъезжает к необходимому дому, хотя ещё за поворотом отлично слышится громкая музыка. Все освещено фонарем на улице, развешены лампочки и где-то вдали горят костры. Чонгук отмечает необыкновенно большое количество людей, он такое даже ни в одном популярном клубе в городе не видел. Бабушка говорит, что на праздник помимо сельских также часто приезжают и люди из города, насладиться деревенскими забавами. Отсюда большое скопление машин, но парню удаётся припарковать машину не так уж и далеко от места сбора. Видимо, для местных это действительно большое торжество: все красиво одеты, стоят лавочки с едой, а около дома поставили сцену и вынесли большие колонки. Сельская дискотека именно то, что нужно было Чонгуку для морального развития. Готовились целый день и он даже удивляется, как им хватило одного дня. Насколько он успел узнать, Ивана Купала празднуют целую ночь и за эту ночь что только не происходит. Всё-таки деревенские наверняка умеют развлекаться похлеще городских пижонов. Чон даже не удивится, если в середине праздника ему предложат прокатиться на свинье.       Около сцены стоят ряды из кресел, которые видимо привезли с клуба, ещё лавочки и обычные стулья. В общем, несли все, что только можно было. Бабушка тянет их в первый ряд, где за ними уже негласно закреплены места. Люди поспешно собираются, предвкушая концерт. Чон оборачивается, видя что мест всё-таки не хватает и многие просто садятся на землю. Чонгук не был фанатом какой-либо группы, чтобы ходить на концерты. Но в его представлении если концерт, то явно либо Ариана Гранде, либо Билли Айлиш — другого не дано. И вот он здесь готовится смотреть сельский «Х фактор». Хотя для местных это уже неплохой вариант оттянуться, а бабушкам насмотреться на любимых дитяток. Фоновая музыка стихает, а на сцену выходит господин Мин, забирая у хозяйки праздника по пути микрофон.       — Я очень рад, что мы имеем возможность отметить этот летний праздник в кругу близких и новых знакомых. Поэтому давайте вместе насладимся выступлением и пообещаем друг другу встретить следующий Купалов день вместе! — весело говорит дед, решая не затягивать с долгими речами и под аплодисменты уходит со сцены.       — Смотри, сейчас лапочка Юнни будет, — наклоняется к нему бабуля и шепчет на ухо. — Открывать концерт — большая честь! Пока все ещё более-менее трезвые… — она выпрямляется, доставая телефон, чтобы ни за что не пропустить и взмаху ресниц младшего. Чонгук даже ревнует и завидует.

Go a — Shum

      Из колонок начинает слышаться музыка: народные мотивы будто смешали с современным стилем. Старший переводит взгляд на сцену, видя как на сцену с двух сторон выбегают девушки в длинных красных юбках и вышиванках, а на плечах накинуты большие платки с рюшами. Чон чуть ли не воздухом давится, когда видит в одном из рядов Юнги в черных обтягивающих штанах и в белой вышиванке, что доходит до середины бедра. На ней нитями вышиты цветы и вместо пояса висит красная верёвочка, очерчивая тонкую талию. На черной макушке надет пышный венок из зелёных травинок, колосков и насыщенных алых маков. Зелёные и красные ленточки тянутся за юношей воздушными змеями. Девушки расправляют руки, бегая с платками по сцене. Кружатся, взмахивают руками, пляшут и даже водят хороводы. Чон Чонгук впервые готов был продать душу лишь за тот момент, когда Мин кинул в воздух своей венок и так же умело схватил его потом рукой, крутя на изящной тонкой кисти.       Чонгук не знает, как стать венком, но он бы стал, лишь бы иметь возможность так же крутиться вокруг младшего и прикасаться к бледной коже ленточками. Он впервые видит в нём столько нежности, будто каждое движение столь мягкое, как взмах крыла бабочки. Будто трепетание пышных ресниц может оставить на сердце старшего глубокие порезы. Чон не знает, но когда юноша ловит платок и крутится с ним вокруг, он вроде бы роняет тихий скулеж от увиденного. Всё-таки теперь он очень понимает свою бабушку: пропустить хоть одну секунду танца кажется преступлением мирового масштаба. Мин Юнги очарование в чистом виде и Чонгук готов ему возвести тысячи памятников и храмов. Готов поклоняться с зори до зори, но спрятать того у себя, чтобы только лишь он мог касаться чего-то настолько божественно чистого. Чтобы служить и защищать от всего плохого и злого в этом мире. Чтобы если и опорочить, то потом непременно залечить. Если только залечивать потом придется не самого Чонгука, потому что он кажется впервые так очарован. Впервые покорен.       Выступление постепенно заканчивается и танцоры в конце держась за руки, поклоняются зрителям под громкие аплодисменты. Чон не моргая смотрит на младшего и видит у того на лице широкую улыбку, от которой почему-то давит где-то в районе груди. Они покидают сцену и дальше петь начинает какая-то девочка, до которой старшему совершенно нет дела. Чонгук аккуратно встаёт со своего места, кивая бабушке, будто говоря что все в порядке, и идёт на поиски Мина. Тот быстро находится около входа в дом председателя клуба и весело что-то обсуждает с остальными выступающими, но стоит мужчине подойти, как поспешно затихают.       — Ты был довольно неплох, — говорит Чон, смотря на Юнги. Не говорить же ему так прямо, что он чуть ли не слюной на том месте подавился.       — Спасибо, — юноша улыбается краем губ, поправляя на своем плече красный платок.       — Чем у вас тут ещё можно заняться, а то риск остаться в компании пенсионеров под «Прекрасное далёко» может грозить мне желанием самоубийства.       — Ну могу показать, где продаются целебные зелья наших земель.       — Водка?       — Самогон.       — Ладно, уговорил, маковка, — смеётся старший, намекая на венок на чужой голове.       — Сам ты маковка, — Мин пихает того в бок, но всё-таки уводит к ряду ларьков.       Чонгук старательно делает вид, что не замечает сзади себя тонкие девичьи и мужские голоса, которые шепчутся о его татуировках на руках и что он точно какой-нибудь якудза. В принципе, правы отчасти, но все равно неприятно как-то. Они неторопливо подходят к одному из столиков под навесом и старший рассматривает весь шикарный ассортимент домашнего самогона, вина, покупного пива и других видов алкоголя. Он конечно и не надеялся увидеть тут коньяк «Jenssen Arcana» или другие виды дорогого алкоголя, но тем не менее хмурится. Его печень недовольно кривит носом и отказывается принимать что-то из того, что стоит меньше тысячи долларов за бутылку. А вот мозг наоборот желает расслабиться и так сказать «чакры почистить».       — Что у вас тут самое лучшее? — интересуется старший, все ещё рассматривая ассортимент.       — О, для важных гостей у нас есть кое-что особенное, — женщина добродушно кивает и достает из-под стола трехлитровую стеклянную банку домашнего вина, на которой наклеена бумажка «2014». — Лучший урожай был! Сами закрывали! — Чонгук плохо представляет себя разгуливающего с трехлитровой банкой алкоголя.       — Можете отлить? — какие там вообще расценки по курсу «домашнее вино»? Доллар, евро знает, а тут прям незадача какая-то.       — Конечно, литр хватит?       — Да.       Женщина достает пустую пластмассовую бутылку из-под какого-то напитка и аккуратно наливает в нее через лейку вино. Вот сначала ты пьешь дорогущий виски в лучшем номере лучшего отеля в столице прямо из хрустальных бокалов, а сейчас ходишь по полю с пластмассовой бутылкой домашнего вина — жизнь полна приключений.       — Прошу, — она закручивает крышку и протягивает ее мужчине.       — Сдачи не нужно, — старший вынимает из кармана наличку и кидает ее на стол. Слава богу хоть карточку не взял, иначе он сомневается что здесь есть терминал, да и толку если все счета заморожены. Чон Чонгук из элитного принца скатился до деревенского бомжа.       — А мне? — невинно хлопает глазками Юнги. Ну как Чонгук может отказать?       — И сок, яблочный.       — Да какой сок?! Мне семнадцать уже!       — Яблочно-виноградный, — старший не скрывает довольной улыбки, видя что Мин от злости аж покраснел. Забирает свое вино и отдает сок Юнги, предварительно втыкнув в коробочку трубочку. — Видишь ёжика на упаковке? — Мин кивает, отпивая с трубочки. — На тебя похож.       — Чем это?       — Такой же колючий, но милый.       Младший смеётся тихо, а Чонгук откровенно наслаждается этим смехом. Откручивает крышку и отпивает вино, смотря на звёзды в темном небе. Вино, стоит признать, вкусное и очень даже неплохое. Мягкое и приятно пахнет. Они неторопливо гуляют по окраинам, видя другие компании людей, что сидят на пледах и выпивают. Кто-то играет свою музыку на гитаре, слышится смех и веселые голоса присутствующих.       — Ты ещё долго у нас будешь? — резко спрашивает младший.       — Не знаю, — пожимает плечами Чон, а сам думает, что надо бы всё-таки как-то связаться с юристом. — А у тебя какие планы?       — Думаю скоро документы подавать на поступление, — пожимает плечами Мин, допивая сок. — В город учиться поеду.       — На кого поступать собираешься?       — На журналиста.       — Неплохо. Звони, если нужна будет помощь.       — Сам справлюсь, да и чем мне поможет строитель? — тихо смеётся младший, выкидывая упаковку из-под сока в мусорку.       Строитель может ничем и не поможет, а вот господин Чон ака я-знаю-какие-ректоры-закупают-наркоту очень даже имеет весомое слово в этом деле. Он сам вспоминает, как учился и свои студенческие годы. Правда, недовольно морщится и решает не упоминать, что половину этих замечательных лет провел в полностью пьяном состоянии и не помнит буквально всё из учебной программы. Он неплохо учился в школе, но выгорел, поступив в универ. Начал работать, попутно учась. Родители уехали в Америку, а сам он потом вообще забил на учебу, отдавая всего себя работе. В одном Юнги прав, Чонгук всё-таки был строителем. До тех пор, пока его чуть ли не убило на стройке выскочившей дрелью с рук. Его начальник лишь посмеялся с этого и дал ему работу в офисе. Так постепенно Чон поднялся до кресла управляющего компании, а затем углубился в подпольный мир. Тогда Чонгук неожиданно открыл для себя, что любая верхушка олигархии так или иначе является преступным звеном. Он втянулся, закрепил свои позиции и менять ничего не хотел и не собирается дальше. Всё-таки ему ещё нужно выкупить тот самый завод любимых конфет Юнги.       — Пошли, — вдруг тянет старшего за руку Мин.       Чон не совсем понимает, куда именно его тащит младший, но покорно идёт следом. После юноша выводит его сквозь толпу людей к разведенному костру. Яркие языки пламени тянутся вверх к темному небу, а от горящих полений отскакивают искры. Чонгук неожиданно всё понимает и уже желает сбежать. Несмотря на то, что он неплохо так выпил вина, ему всё равно не хватит смелости прыгнуть через костер. Как там говорится? Если перепрыгнуть с человеком костер, держась за руки и вы не отпустите руки — проведёте целый год вместе? Он не боится отпустить руку Мина, если надо, то и на руках с ним прыгнет, вот только в попу попекает. Старший не успевает отговориться, как Юнги уже встаёт с ним около костра под ликующие крики подростков. Мин кидает платок в траву, чтобы тот не упал в огонь и переводит взгляд на Чонгука, да такой, что отказать априори невозможно. Чон не может отвести от юноши глаз, потому что то, как красиво тени от костра ложатся на его лицо и отражаются в карамельных зрачках — одно из самых прекрасных вещей, которые ему когда-либо приходилось видеть. Отказать он не сможет, только не ему. Поэтому сжимает крепче чужую руку в своей и отходит с младшим подальше. Старший делает глубокий вдох и разбегается, крепко держа ладонь парня в своей. Чонгук никогда так высоко не прыгал, но всё проходит будто в мгновение и он уже стоит на траве позади огня, а рука младшего продолжает лежать в его собственной. Юнги улыбается краем губ парню и заливается в громком смехе сквозь чужие визги и голоса, а он в этой лёгкой улыбке, будто жизнь свою видит, будто клянётся никогда ее не омрачать, потому что испортить что-то настолько красивое — у него не хватит духа. Младший плавно отпускает его ладонь, отчего Чону, если быть честным, становится немного тоскливо.       Мин поднимает свой платок с травы и аккуратно отряхивает его от земли. Толпа людей тем временем собирается у реки и Юнги оглядывается на них. Снова хватает старшего за руку и тащит к ним. Чонгук уже путается в догадках, что это за очередной испытание истинного казака или аватара: концерт посмотрел, вино купил, через костер прыгнул. Теперь что? Речку переплыть он, конечно, может, но холодно нынче, а кашель лечить народными средствами бабули не хочется. Хотя может его сразу на костре и повесят, на вертеле. Особенно господин Мин после того, как заметит, каким явно не невинным взглядом он поглядывает на его внука.       Луна освещает темную гладь воды, оставляя на ней блестящие проблески лунного света. Около пристани собираются девушки и снимают с голов венки. Они нагибаются и спускают венки на воду, подгоняя рукой. Цветы плывут вдаль по течению.       — Зачем они это делают? — интересуется старший, наблюдая за хохочущими девушками.       — Тот, кто найдет венок, и является суженным девушки, — пожимает плечами юноша.       — Хочешь так же?       — Мне нравится мой венок.       — Русалка не утащит.       Юнги закатывает глаза, цокая языком и думая, что у этого городского идиота вечно находятся все аргументы против него. Старший хмыкает довольно и складывает руки на груди, смотря как юноша после всех подходит к краю пристани, садится на корточки и осторожно пускает венок на реку. Цветы тут же уносит течением, пока ленточки оставляют невесомые следы на водной глади. Младший возвращается обратно, прослеживая их взглядом.       — Часто у вас тут так весело? — Чон неторопливо идёт вдаль по тропинке с Юнги.       — Не очень, раз в год только, — тихо смеётся младший. — А у вас? Часто на тусовки ходишь?       — Нет, предпочитаю сон, — смеётся старший, думая что лучше не стоит говорить о том, что на этих «тусовках» он главный гость, а сон в его понимании давно пропавший зверь. Вот только возраст уже холодно шепчет на ухо, что «Поле чудес» достаточно интересная передача, чтобы посмотреть ее одному пятничным вечером.       — Хочу поскорее поступить, чтобы можно было на вечеринки ходить, — Мин Юнги так и не увидел, как недобро сверкают глаза Чонгука.       — Книжки читай лучше, — качает головой старший. Ему нужно срочно заказать младшему цепочку, на которой будет написано «Собственность Чон Чонгука, просьба вернуть по адресу».       — А ты читал и поэтому такой ворчливый? — стоит ли говорить, что если Чонгук читает что-то помимо рабочих документов, то вся эта литература имеет пометку восемнадцать плюс?       — Нет, я читал и поэтому такой умный.       — Нет, ну букварь и я читал.       Юнги заливается смехом и Чон бы мог разозлиться, но не может. Только фыркает и подавляет собственную улыбку, чтобы не возвысить и так довольно высокое эго младшего. Они гуляют вдоль тропинки, пока где-то там слышится музыка и виден свет от праздничных фонарей. Всё-таки он был действительно на многих крутых мероприятиях, но это несомненно превышает все. Для полного счастья могли ещё заставить водить хоровод или танцевать гопак. Но Чонгука почему-то теперь не смущают ни пьяные подростки, ни осуждающе смотрящие старики. Возможно всё дело не в том, где ты, а с кем ты? Возможно всё дело в том, что Юнги вровень затмить собою луну, а не просто какое-то летнее гуляние. Мин идёт дальше по траве, когда они вновь выходят к ещё одному выходу к речке.       — О, это ж мой венок, — приподнимает голову юноша, замечая алые маки в голубизне течения. Чонгук улавливает цветы взглядом среди сумерек. Венок унесло течением практически в середину реки и тот продолжает неторопливо плыть дальше.       — Как ты там говорил? Кто поймает венок, тот и суженый? — смеётся старший.       Мужчина подходит ближе к пристани, пока младший смотрит ему в след слегка испуганным взглядом. Чонгук начинает небрежно скидывать ботинки, выслушивая настороженные вопросы о том, что он собирается делать. Старший не отвечает, лишь ехидно усмехается. Находит глазами венок, который плывет прямо напротив берега. Раздеваться полностью довольно рискованно, учитывая что у его младшего может от испуга остановиться сердце. Чон делает глубокий вдох и одним прыжком ныряет в воду, хотя даже через ее поверхность слышит писк Мина. Он выныривает, отряхнув мокрые волосы и плывет ближе к цветам. Мокрая одежда неприятно липнет к коже и сковывает тело. Вода в реке довольно хорошо нагрета солнцем, но тем не менее все ещё прохладная.       — Чон Чонгук, клянусь, если ты не вернёшься сейчас же, то будешь чистить коровник до конца своих дней! — кричит Юнги, хмуря аккуратные брови.       Тем временем, пока младший продолжает сыпать сотнями угроз, Чонгук усердно доплывает и хватает злосчастный венок рукой, после разворачивается и отправляется обратно. Интересно, а там по всяким преданиям в этот день его никакая русалка за ногу на дно не утащит? А то будет весьма неприятно. Мин смотрит с берега зло, но в то же время видно, как он волнуется и от этого топает ногой по доскам. Старший доплывает до пристани и потягивается, залезая на нее и вываливаясь прям у ног парня. Затем встаёт и виновато улыбается, пока с одежды стекает вода.       — Заболеть захотел, идиот? — приподнимает бровь парень и накидывает на чужие плечи свой платок, укутывая в него.       — Ну как я мог допустить, чтобы моя принцесса без короны ходила? — улыбается старший, аккуратно встряхивает цветы от лишних капель воды и одевает на голову Мина.       — Ты не выносим.       Чонгук даже не пытается спорить, потом кивает и рассматривает маки на черных волосах, а от этих прядей извечно яблоками зелеными пахнет. Скользит взглядом по лисьим глазам, что всегда ничего не упускают из виду. По чуть вздёрнутому носу, который он мило морщит, если его что-то не устраивает. По немного пухлым губам, которые то и дело роняют миллионы колкостей или язвительных ответов так, что их хочется заткнуть поскорее. Чон осторожно приподнимает подбородок младшего пальцами.       — Можно тебя поцеловать?       Удивительно, но с Мин Юнги никогда не хотелось быть грубым, во всяком случае, не так. Не хотелось просто брать, как обычно привык старший. Ему не нужны никакие согласия, одобрения и прочее. Если он решил, то это обязательно будет так. Однако напугать младшего было чем-то запредельным, не хотелось нарушать личные границы. Именно поэтому Чон кажется пропускает биение собственного сердца, когда Юнги сам подается ближе и накрывает чужие губы своими. Сминает их совсем неуклюже и так неумело, что старший умиляется и притягивает к себе ближе за талию. Чонгук перехватывает инициативу, углубляя поцелуй. В это время щеки младшего предательски краснеют, а сердце отдается громким стуком в ушах. Чон мягко играет с юрким языком, решая напоследок прикусить в месть за все свои страдания. Хотя отстраняться не хочется от слова совсем: чужие губы как налитая солнцем сладкая черешня и старший бы за мгновение съел бы все ведро. Чонгук напоследок горячо выдыхает на приоткрытые губы утыкается лбом о лоб парня.       — На Ивана на Купала красна девица гадала, где мой милый ненаглядный, где ты лада моя.