Мангровый лес

Серхио вешает гамак во дворе, привязывая верёвки крепления к дереву. Гамак из светлой парусины был не тяжелым, но он старается натянуть его покрепче, перекидывая верёвку в несколько оборотов, когда и слышит тихое «ай». Серхио поспешно оборачивается — Паула стоит, зажав ладонью рот, с полными глазами слёз. На щеке девочки надувается красная полоса от хлестанувшей верёвки. — Милая, — он шагает к ней, но девочка дергается и пятится от него. Слезы брызгают из глаз, катятся по щекам. — Паула, я случайно. Прости, — он делает ещё шаг, и ещё, подходит к ней вплотную. Что-то так не правильно, и до него наконец доходит, что именно: Пауле явно больно, но она глотает слезы молча, для верности зажимая рот рукой. Серхио наклоняется, обнимая её, и ещё раз повторяет: — Милая, прости пожалуйста, — после чего берет её за ладонь и отводит её от лица. Губы девочки дрожат, она едва сдерживает плач. Интуитивно Серхио понимает, в чем причина. — Отец не разрешает тебе плакать? — спрашивает тихо, и девочка ломается, отталкивает его и выпускает страх вместе с болью: — Да! — на мгновенье выпрямившись, она кричит в голос, после чего снова сжимается, ссутуливается, обнимая себя за плечи. Продолжает плакать — тише, но все же голосом, и Серхио понимает, что дело далеко не в одном случайном ударе. Паула словно переживает каждый момент, когда ей было больно или страшно, и он стоит рядом, не зная, подойти или оставить её в покое. Девочка поднимает голову, размазывая слезы по щекам, смотрит обиженно. — Ты правда не специально? — спрашивает тихо, и Серхио становится трудно дышать. Паула не верит, что он не посмел бы причинить ей боли. — Я тебе клянусь, — он мягко улыбается и спрашивает, — позволишь мне помочь? Я принесу лёд. — Хорошо, — отзывается Паула, немного успокоившись. Он быстро идёт на кухню и возвращается с пакетом льда и полотенцем. Протягивает ей один кубик, остальное заматывает в полотенце. — Поводи по щеке, — просит он, и девочка, вздрогнув, прижимает кубик льда к вздувшейся полосе на коже. — А что ты делал? — Паула вытирает слезы, глубоко дышит, но заметно успокаивается. — Это гамак, можно полежать на улице, — он прижимает полотенце со льдом к её щеке вместо растаявшего кубика, — подержи теперь через ткань, иначе будет переохлаждение. А я, если хочешь, закончу вешать гамак? — Хорошо, только отойду подальше, — улыбается Паула, делая пару шагов назад. Серхио натягивает и закрепляет второй конец. Оборачивается, кивая девочке. Он читал про это — добаюкивание, и легонько качает девочку, видя, как она расслаблено потягивается и зевает. Присаживается на траву, облокачиваясь на дерево. Видит, как подходит Ракель — она замечает полосу на щеке девочки и лёгкая улыбка сползает с её губ. Серхио ловит её за руку, тянет вниз, заставляя присесть рядом с собой. — Что случилось? — он слышит, как дрожит её голос, и прижимает к себе, покачивая гамак. — Я случайно ударил её, — шепчет он, удерживая за плечо. Чувствует, как напрягается её тело, — клянусь тебе, это вышло случайно. Я не заметил, как она подошла, — это не помогает. Ракель дрожит, опускает голову все ниже, — я никогда вас не обижу, — он чувствует её страх, берет за руки, — мне так жаль… — Мамочка, это правда, — высовывается из гамака Паула, — он случайно. Я сзади подошла. Серхио дал мне лёд и не ругался, как папа… Ракель плачет — и он только сжимает её в объятиях. Паула напугано смотрит на мать. — Мама, мне уже не больно, честное слово, — скулит она, готовая сама разреветься, — не плачь, пожалуйста. Серхио целует её ладонь. — Хочешь ко мне? — спрашивает Паула и продвигается в гамаке, — Серхио, он выдержит? — Да, — кивает мужчина, помогая Ракель подняться. Она забирается к дочке, прижимая ту к себе. Целует щеки и обнимает. — Я тебя люблю, — шепчет девочка, — все хорошо, — малышка целует мать и замирает в объятиях. И Серхио чувствует себя беспомощным. Как доказать им обеим, что мир это не только чёрное? *** — Ракель, надо поесть, — он мягко поглаживает её по животу, и чувствует судорогу, которая сводит её тело от слов про еду. — Не сейчас, — откликается она. Что было триггером он так и не понял. Ракель накрывает его ладони своими и засыпает — хотя бы расслабляться рядом с ним у неё получалось. Он осторожно отпускает её и поднимается. Расспрашивать девочку ещё сложнее чем Ракель, но сейчас он не видит другого варианта. С Паулой они обычно играют во второй половине дня — если не жарко, то в бадминтон или в настольный теннис, если солнце палит — в домино, башню или другую настольную игру. Иногда к ним присоединяется Ракель, но чаще всего они играют вдвоем и он аккуратно расспрашивает девочку о её дне, о чувствах, плавно касаясь прошлого. Она не замечает за этой болтовней, как все больше открывается, а вот Серхио заметил, насколько спокойнее стала Паула, как все более адекватно она реагирует на резкие движения или громкие звуки. Легаи готовит для них лимонад и мягко пожимает его плечо — в мудрых глазах взрослой женщины он видит одобрение. Однажды она говорит, без предисловия: — Сеньор заботится о девочке как о дочери. Сеньору воздаст Господь за его старания. Он забирает Паулу из школы — девочка что-то говорит на прощание подружкам и они хохочут, обнимаясь. На небе ни облака — и он предлагает ей шашки. Девочка обыгрывает и обвиняет в том, что он поддаётся. — Нет, — улыбается Серхио. Признаваться в том, что просчитывает все на пару ходов вперёд, он не станет. Потом переводит разговор на ту тему, которая его волнует: — Что бы ты хотела на ужин? — Не знаю, — отмахивается Паула, — надо есть то, что дают, — проговаривает она вколоченную в неё фразу. Серхио формулирует вопрос иначе: — Что тебе нравится больше всего? — Мороженое, — мечтательно протягивает девочка, но в одно мгновенье меняется в лице, — прости, нет. Я люблю запечённые овощи. Лёгкая, здоровая, низкокалорийная еда. — А что такое низкокалорийная? — Серхио даёт ей выйграть. — Ну… От которой не толстеют, — девочка расставляет шашки в исходную позицию, — ещё разок? — Ходи, — кивает он, — а мама? Что нравится ей? Как думаешь, чем её порадовать на ужин? — Она часто готовила запеканку. Папе нравилось есть дома. Что было за этой фразой? Экономия? Или возможность попрекнуть её каждым съеденным куском? Он не предлагал ей выбора — готовил завтрак сам, то что привык за год, сендвичи или омлет, фрукты или хлопья с молоком. Обедали чаще всего чем-то лёгким — салаты, фрукты, сыр, рыба. Ужин готовила Легаи — полноценный, есть хотелось от жары только после того, как она спадала. Он не привередничал, девчонки тоже. Сладостей на столе кроме фруктов почти не было, соль Легаи, да и он по привычке, заменяли специями. Но он был почти уверен, что дело не в меню. Попробовать выехать в ресторан. Или попробовать приготовить ужин вместе с ней. В ресторан они ходили вдвоём — он торжественно отпросил её у дочери и пригласил на ужин. Вышло скверно — она по-прежнему напрягалась от скопления людей, почти ничего не съела, а в машине на обратном пути едва сдерживала слезы. Но он все же заметил причину — счёт. Если Паулу отец заставлял правильно питаться, то Ракель, похоже, действительно напрягалась от траты денег. И когда он предлагает ей в воскресенье приготовить что-то вместе и она выбирает пирожки с зеленью, самый бюджетный из всех вариантов, он лишь убеждается в своей правоте. Пирожки вышли отличные. Да и ещё Легаи — вот ведь женщина, возможно поняла все задолго до него — принесла мятых персиков из своего сада. Для начинки вышло отлично. Серхио понял, что прав, когда Ракель спокойно поела без последствий. Еда на ужин была копеечной, и от этого ей было спокойно. Пока был в комнате один, он закрыл глаза, попытавшись представить, что нужно было сказать женщине, родившей тебе ребёнка, чтобы её тошнило от еды. Она ведь сама до конца не осознает, что именно с ней происходит. Было бы проще, если она просто рассказала. Но то, как она реагирует на его расспросы, отбило желание что-либо спрашивать. Стеклянные глаза, стертые с лица эмоции. Она превращается в бездушную куклу, холодную и пустую. Он не станет загонять её в это состояние. — Привет, — она заглядывает в комнату, обозначая свое присутствие. — Привет, — Серхио поднимается, выходя к ней. Она спокойно идёт к двери комнаты, где расположен массажный стол. Он ждёт пару минут — заглядывает, когда она уже лежит на столе. Нагая, беззащитная. Расслабленная. — Никакого подтекста, — шепчет Серхио, аккуратно отвинчивая пробку на пузырьке с маслом, — будет немного холодно. И её тело под пальцами — Ракель не сопротивляется, не дрожит, как раньше. — Спасибо, — шепчет она, когда он заканчивает, приподнимаясь на локтях. — Приходи, — отзывается он, выходя из комнаты. И когда Ракель заходит в спальню, он ждёт, пока она ляжет рядом, и обнимает за талию, притягивая к себе. Говорит тихо, — доброй ночи, Ракель. — Доброй ночи, Серхио. Он чувствует её размеренное дыхание, чувствует, как расслаблено её тело. Ему хочется спросить, но он лишь прижимается лбом к её затылку, мягко и незаметно целуя её волосы. Ракель потягивается и замирает в его объятиях. Пускай. Этого достаточно. *** Он просыпается от чувствительного удара в колено. Ракель щурится, открывая глаза, он чувствует, как напряжено её тело. — Ракель, это я, — он понимает, что ей что-то приснилось и осторожно придерживает её за руки, — это Серхио, ты в безопасности, все хорошо. — Серхио, — у неё градом катятся слезы, она вырывает руки и плачет в голос, — Серхио, — Ракель зажимает ладонью рот. Он уже знает, что она делает так, когда захлестывают слишком сильные эмоции. Серхио гладит её по волосам, на что Ракель почти выкрикивает: — Я ведь сама виновата! Я сама допустила это! — Нет, — спокойно, насколько может, отвечает он, — Ракель, Альберто социопат. Он один виноват в том, что произошло. Это он издевался над тобой и Паулой, а не наоборот. — Они ведь видели… — говорит она вслух то, о чем он и сам думал не раз, — Анхель, Алисия, они иногда ужинали у нас, они видели, но никто ничего не сделал. Потому что я сама этого захотела. Он предпринимал пару попыток направить её к психотерапевту — но после этих встреч ей было ощутимо хуже. Старого психиатра он посетил один. Принёс снимки и анализы, которые удалось сделать при её осмотре, описал ситуацию. Врач посоветовал литературу, выписал несколько вариантов успокоительного. Объяснил, что не важно, какого вида будет терапия — она ей нужна. Но самое главное — предупредил, насколько сложным будет этот путь — и, самое главное, не только для неё. А для него самого. — Это не так, — Серхио медленно берет её ладони в свои руки. Он знает, что именно остаётся недосказанным — он сам ничего не делал год. И то, что вытащил её, не меняло этого, — Альберто — он ненормальный. Он попытался тебя сломать, но у него ничего не вышло, — пусть сейчас она видит в нем спасителя — рано или поздно она дойдёт до мысли, что он не помог, когда был так нужен и Ракель разочаруется в нем, как разочаровалась в своих коллегах. Но пока этого не произошло, он будет помогать ей как сможет. — Серхио, он звал гостей. И они сидели за столом, который я накрывала на те гроши, которые он выделял, а он… Ему нравилось именно в это время… — она плачет, переживая болезненное воспоминание. Сжимает кулаки, закрывает глаза, — он выходил из-за стола, звал меня. И избивал — на кухне, или в туалете. Бил так, чтобы не осталось следов. А потом… — он прижимает её кулаки к своей груди, гладит острые костяшки, сжатые пальцы. Ракель трясёт, — потом он… — она хватает воздух и прижимает подбородок к шее, сама вся сжимается. — Потом насиловал тебя, — тихо произносит он вслух, понимая, что именно она пытается сказать. Женщина коротко кивает, обессиленно закрывая лицо руками. — Он получал от этого удовольствие, он возбуждался, причиняя мне боль. А потом заставлял вернуться к гостям. У меня… У меня болело все тело, мне больно было говорить, двигаться, сидеть, а со мной вели светскую беседу, понимаешь? Они не видели этого! Ракель утыкается лицом в подушку, пытаясь заглушить крик. — Пойдём, — он сдергивает в неё одеяло, поднимается, протягивает руку, — пойдём, на улицу, тебе нужно на воздух. Ракель трясёт, она не реагирует на его слова, и он подхватывает её на руки. Женщина обнимает его и утыкается лицом ему в шею. Серхио спускается вниз, сажает в машину, не вызвав никакой реакции с её стороны. Десять минут на предельной скорости — и они выезжают к обрыву. Брезжит рассвет, едва заметно светлеет горизонт, океан спокоен, но рокот бьющих о скалы волн все равно достаточно громкий. Серхио открывает дверь и протягивает ей ладонь. — Пойдём, — просит он. Ракель равнодушно выходит из машины. Он подходит к краю, прижимается грудью к её спине, накрывает запястья ладонями, заставляя развести руки. Ветер играет с её растрепанными волосами, звуки воды успокаивают и приглушают все остальное. Серхио набирает воздуха в лёгкие и кричит — без радости или злобы, просто шумит, зная, что не побеспокоит кого-то в округе. Ракель вздрагивает, но потом следует его примеру. Её крик полон боли, её душат подкатившие слезы, но откашлявшись, она кричит снова. Он отпускает её запястья, обнимая за талию, и Ракель размахивает руками, поднимая на вдохе и опуская вместе с криком. Серхио опускается на корточки, стаскивает с неё обувь, заставляет шагнуть на мокрую траву босиком. А потом просто ждёт. Ракель кричит, и по тому, как реагирует её тело, он видит, как вместе с криком из неё выходят накопившиеся эмоции. Птицы используют мангровые леса по полной программе — это и защита, и место для отдыха на время прилива, это гнездовья для выращивания молодняка. Они питаются ракообразными, рыбой, насекомыми, корой самих мангров, нектаром. Кто-то прилетает на сезон, другие отдыхают в период миграции. А некоторые — приспособились настолько, что живут в манграх все время. Их присутствие, их разнообразные голоса наполняют дом лес звуками жизни. Она замирает в одно мгновение, обессилевшая, словно кончился заряд. Шепчет хрипло, сорванным голосом. — Спасибо, — поворачивается, обнимает за шею и прижимается лбом к его груди. Серхио осторожно гладит её по спине, уводит от края и садится на траву, прижимаясь спиной к машине. Усаживает её себе на колени, обнимая. Ракель засыпает — словно выключается, в одно мгновение. И он один встречает рассвет. Немеют руки от тяжести её тела, но он тянет с тем, чтобы разбудить Ракель, понимая, что только сон даёт ей небольшую передышку.