Мангровый лес

В сизой дымке тумана он едва различает силуэты берегов. Ракель ёжится от холодного воздуха, натягивая на кисти рукава тёплого свитера. В утренней тишине и молоке тумана растворяются все звуки, только плеск воды от вёсел разносится в округе. И в этой тишине слишком страшно слышать её тихий всхлип. Минуту назад она была расслаблена, едва-едва касалась пальцами воды, но что-то снова вызвало какие-то воспоминания, и вот она уже закрылась, сжалась и сдалась. Закрывает лицо руками, не давая вырваться слезам. Серхио не пытается её успокоить — он знает, что ей нужно не это. Надо заставить её выговориться, а это означало бы снова пережить какую-то часть боли, что она чувствовала последний год. И такие маленькие путешествия обычно позволяли сделать это менее болезненно, здесь не было никого, кого бы она стыдилась. То, что ей стыдно, он сначала не понял. Боль почувствовал сразу, страх — животный, заставляющий впадать в оцепенение — тоже. Боль она просто переживала — снова, снова, снова, его сильная несгибаемая Ракель. Страх… Со страхом было иначе — она постепенно приходила в себя. И здесь сказалась его помощь, он позаботился об охране, дал ей ощущение безопасности в доме, был рядом, когда было нужно куда-то выйти. А потом постепенно заставил выходить за пределы дома самой. Ракель ездила за Паулой в школу, бывала на рынке и в магазинах в Легаспи. А потом он познакомил её с Крезо и командой — и достаточно скоро убедился, что сделал все верно. После того, как они нашли Легаи и помогли тем людям в шторм, что-то изменилось. Он обратился к Крезо, не то с приказом, не то с просьбой — но теперь Ракель была частью этой странной команды. Она сама быстро раскусила, какую роль ей дали и занималась планированием. Перестроила распорядок их дня, включилась в тренировки. Ракель наконец немного набрала вес — занятия изматывали, у неё проснулся аппетит. Но самое главное — она работала, делала то, что умела лучше всего. И страх, вызванный ощущением беспомощности, уходил. И вот тогда он заметил что-то новое — и познакомился с её чувством стыда. — Любимая, — зовёт он тихо. Ракель вздрагивает, оборачиваясь. Он каждый вечер делает ей массаж, прикасаясь к обнаженному телу. Она каждый вечер приходит ночевать к нему в спальню, обнимает его, иногда даже целует. У них была та ночь на берегу океана, и ещё несколько таких ночей, полных любви. Её тело перестало быть для него табу. Но душа оставалась загадкой. — Ты не понимаешь, — шепчет она. — Тогда объясни мне, — он вынимает весла из уключин, укладывая их на дно. Едва заметное течение мягко подхватывает лодку. Она перебирает пальцами, выдавая свое напряжение. Потом разворачивается, скручивает волосы и натягивает капюшон. Упирает руки в колени, смотрит исподлобья. Эта поза — тоже защита. Он иногда замечает небольшие признаки агрессии, бывает, что она огрызается с ним, пару раз он видел, как рычит на дочь. — Ракель, — тихо, но твёрдо говорит он, — я жду. Он видит, как она трёт пальцы, но вместе с тем — изгибаются от недовольства брови. — Ракель, — настойчиво повторяет он. — Я тебя люблю, — стонет Ракель, и сейчас это кажется препятствием, — я… Я влюбилась, тогда, в те пару недель. Но сейчас это по-другому. Ему кажется, что он понимает. Серхио сам не мог бы объяснить свои чувства — но то, что было тогда, больше походило на влюблённость. Сейчас его чувство было глубже, он уже не представлял себя без неё. — И ты просишь рассказать, что было… — она закрывает ладонью глаза и прижимаяется грудью к коленями. Если бы он не знал, что от этого ей станет легче — остановил бы. Но Серхио ждёт, хотя все внутри бунтует против этой жестокой пытки. — Я поняла, что беременна, где-то через месяц после того, как мы переехали к нему, — она говорит едва слышно, не открывая глаз. Серхио замирает, стараясь не спугнуть её. Ракель уже рассказывала — отрывками, сквозь слезы стыда, корчась от боли — про то, как избивал, как она перестала выходить из дома, как насиловал ее муж. Как пару раз доставалось Пауле, и про то, что девочка осознала, что мать не сможет её защитить. Про сестру, которая ревновала к любимому бывшему мужу и не давала видеться с матерью. Но про беременность он слышал первый раз. — Я поняла это поздно. Было так больно внизу живота, — стонет Ракель, настолько неприятны эти воспоминания, — мне казалось, я умру от этой боли. Он был пьян, он редко напивался, но был непредсказуемым в этом состоянии. Иногда… Иногда становился похожим на нормального, не трогал меня и Паулу, хвалил ужин и уходил спать. Но в тот вечер… — Ракель замолкает и кашляет. Это не простуда, это тоже что-то нервное, слишком сложно даются ей слова, — он ударил в живот. Лицо и руки в первое время старался не трогать — не удобно было бы скрыть следы. А может, боялся оставить доказательства. Только ударил не кулаком. Я спала — он стащил меня на пол и пинал, в грудь, в живот, в пах. Я… Я закрывала голову руками, уже зная, что сопротивляться нельзя, — он понимает, как много ударов вложено в этот простой вывод и сжимает кулаки, — он уснул, а я дошла до ванной. Штаны были в крови, и эта боль. Я тяжело рожала Паулу, не забуду этого дня никогда. Эта боль, она была так похожа на схватки… — она прерывается, зажимая ладонью рот. Серхио трёт лоб и поправляет очки. Ракель справляется с эмоциями и продолжает: — Мою беременность Паулой вела хороший врач, я позвонила ей. У неё частная практика. Наплела ей про свои страхи… Конечно, она заметила синяки… Она же и почистила меня. Предложила снять побои, помочь написать заявление. Но что я могла? Дома, рядом с ублюдком, была Паула. Ракель всхлипывает, обнимая себя за плечи. — Она сказала, что срок был шесть-семь недель, — Ракель прячет лицо в ладони, тихонько плачет. А он не сразу, но осознает глубину трагедии. И к ее боли, страху, стыду — добавляется вина, которую она не в силах вынести. — Ракель, — он поднимается, стараясь не раскачивать лодку, опускается на колени перед ней, — любимая, — он кладёт ладони поверх её, неуверенно отнимая её руки от лица. Женщина трясётся от боли пронизавших эмоций, — Ракель, — он целует её залитые слезами щеки, прижимается губами ко лбу, — я рядом. Я с тобой. Отпусти это. Я прощаю тебя. Пожалуйста, — коротко, отрывисто произносит Серхио, прижимая её ладони к своей груди, — не казни себя, пожалуйста… — Ты понимаешь? — выдыхает она, — понимаешь? Я не смогла защитить… — почти кричит она и повторяет то, что он слышал уже не раз, — ненавижу себя. — Любимая, ты не могла защитить, — Серхио снимает очки и вытирает подкатившие к глазам слезы. Сдерживать эмоции позволяет лишь слабая надежда, что это наконец дно её боли. Он садится на сидение в центре лодки и тянет её к себе. Ракель безвольно пересаживается, и Серхио заключает её в объятия, растирает кисти. — Я рядом, — повторяет он, — я люблю тебя, — шепчет тихо, — ты больше никогда не будешь так беззащитна. — Я никогда не буду до конца в безопасности, — скулит Ракель, не осознавая, что приговаривает бывшего мужа. Серхио прижимает её руки к губам и греет дыханием. — Туман рассеется. Будет новый день. Потом ещё и ещё. Ты выжила. Ты спасла Паулу. Это я виноват перед тобой, — шепчет он, зная что запускает новый виток ада, — я мог что-то сделать сразу, но не сделал, — Серхио целует тонкие пальцы и открытую ладонь, — тебе не за что себя ненавидеть. Ты ни в чем не виновата. Она снова плачет, но он знает, что после этого ей становится проще. Ему вспоминается та ночь — первая, к которой оба были не готовы. И тот момент, когда оба не смогли остановиться. В конечном счёте, дело даже не в том, что он не сделал ничего в этот год, это можно списать на её хорошую игру. Но он сделал это с ней тогда — приблизился насколько смог. И то, что влюбился как мальчишка — это ведь случайность, непредсказуемая вероятность. Вся боль, которую она испытывала — всего лишь следствие того, что он использовал её. — Я люблю тебя, — шепчет тихо, поглаживая по плечам. — Люблю тебя, — отзывается она, слабо улыбаясь сквозь слезы. После того, как Ракель выговорилась, ей становится ощутимо легче. — Домой? — спрашивает он. — Да, — Ракель снова садится на нос лодки. Опирается на борт, опускает пальцы, легонько касаясь воды. Мангры — растения, живые существа — умирают, но не исчезают бесследно, превращаясь в питательную среду для других. И только океан, в котором они живут, агрессивно вымывает все те элементы, которые так нужны растениям. Но цикл начинается сначала и не завершается до тех пор, пока не разрушится основа жизни леса — пока есть источник воды, река, которая несёт растворенные вещества, воскрешая неплодородную почву. *** Вечером они гуляют по тропе, которую подготовили для йогов, втроем, Ракель, Паула и он. Девочка попросилась первой протестировать — и Серхио забирает её босоножки, просит закрыть глаза и берет за руку. Ракель берет девочку за другую руки и Паула начинает свое сенсорное путешествие. Первые две локации вызывают у нее восторг. Округлые камни, разогретые солнцем, приятно горячат кожу, а на шишках — мелких, чуть раздробленных, чтобы не вызывать дискомфорта, девчонка хохочет от каждого шага. — Понравилось? — спрашивает он, придерживая девочку за плечо, пока мать отряхивает ее ступни и помогает обуться. — Очень! — Паула оборачивается на горизонт. Солнце садится, девочка ежится и зевает. Спрашивает с любопытством, — мама, теперь ты? Ракель разувается. Ступает по мелкому песку, крепко сжав его ладонь. Он не показывал ей, что приготовил — и Ракель вздрагивает, когда нога уходит во что-то легкое и мягкое. Паула озорно глядит на него и он кивает девочке, которая тут же забирается на дорожку, выстеленную длинноворсовым ковром. Серхио замечает, как Ракель мягко улыбается, расслабляя свою руку. Вторая дорожка сложнее — там в длину уложены бревна, и здесь он крепко держит ее за запястье, чтобы поймать, если вдруг оступится. На третьей Ракель вздрагивает, когда наступает, и даже дергается, едва не вырвав руку. Серхио подхватывает ее под локоть, не давая упасть. Такого покрытия не было в доме, ему показалось, что холодная кафельная плитка хорошо освежит, но эти ощущения откликнулись чем-то нехорошим у нее в памяти. Ракель открывает глаза и сходит с тропы. Морщится, отворачивается, не давая эмоциям захлестнуть. — Мне не понравилась эта дорожка, — говорит Паула, — ковер — самый классный! Серхио, а по маминой дорожке пойдешь ты? — Готов? — спрашивает она, — правда, я, может, не совсем верно поняла задачу… Теперь она ведет его за руку, и Серхио борется с собой, чтобы не открыть глаза, он слишком привык все контролировать. Под ногами вода, даже не вода, а какая-то взвесь, и с каждым шагом она становится все глубже. Он слышит, как шлепает босиком позади него Паула, как Ракель просит ее сойти с дорожки, но сейчас пытается сосредоточиться на своих ощущениях. Воды становится по щиколотку, но чем дальше он шагает, тем больше увязает. А потом она вдруг крепче сжимает его руку, и Серхио через мгновение понимает, почему. Очередной шаг — и нога не находит опоры, уходя вниз почти по колено. Он шумно вдыхает, инстинктивно сжимая ее пальцы. — Верь мне, — просит Ракель, и ему кажется, что он слышит нотки сарказма в ее голосе. — Хорошо, — кивает Серхио, доверяясь ей. Чувствует, как она обхватывает его за запястье, и делает еще один шаг. Подвохов больше нет, но он ждет их, ждет до самого конца тропы. Выходит на песок и открывает глаза. — Это настолько сложно? — спрашивает он про доверие. Достаточно было одной ямы, чтобы он начал сомневаться. — Ты не представляешь, насколько, — грустно улыбается Ракель, — не слишком жестко получилось? — и добавляет снова с усмешкой, — для йогов? — Это интересный опыт, — пожимает плечами Серхио. Ему становится интересно, что ждет впереди. — Пойдемте дальше, — подхватывает его мысль Паула, — еще две, да, мам? — Да, милая. Как тебе вода? — Интересно. Но страшновато, вдруг там змеи? Следующая локация снова вызывает странные чувства. Он чувствует под ногами что-то склизкое, и с ужасом представляет, как давит полудохлых медуз. Тропа заканчивается, и он оборачивается, глядя назад. — Это не медузы, — выдыхает он с облегчением, а Паула брезгливо отдергивает ногу от вязкой массы. — Это как гигантский лизун, — девочка вдруг смеется, отрывая кусочек массы, и растягивает и перекатывает ее по рукам, — ма-ам, можно?.. — Можно, — усмехается Ракель, — только скажи, зачем оно тебе надо. — Очень надо, — серьезно кивает девочка. — Еще одна локация, — кивает ему Ракель. Серхио закрывает глаза, доверяясь ей. Под ногами хрустит снег. Он готов поклясться, что идет по свежему снежку, настолько отчетливо слышит этот позабытый скрип. Ступни остаются сухими и теплыми, это какая-то хитрая иллюзия, но ощущения непередаваемые. — Удивительно, — он оборачивается, глядя на пленку, скрывающую материал, выдающий такой звук, — это так странно. — Тебе понравилось? — спрашивает Ракель, — это подойдет? Серхио кивает и берет ее за руки. — У тебя вышло гораздо интереснее, чем все остальное, — улыбается он, — я бы такого не придумал, — он гладит ее руки, не решаясь на что-то большее. Ракель сама целует его — в щеку, практически целомудренно, и он замечает, как вскользь глядит на них Паула. Что-то есть в этом взгляде, недетское какое-то одобрение. Ракель тянет его к дому, и Паула подходит с другой стороны, доверчиво вкладывая свою ладонь ему, а не матери в руку. Он подстраивается под их скорость, а потом вдруг тормозит, заставляя остановиться, притягивает к себе обеих. Обнимает за плечи, прижимая к себе. — Я люблю вас, — шепчет, и чувствует, как щиплет глаза от накатившей нежности, — я вас так люблю, — Ракель мягко поглаживает его по волосам и отвечает с улыбкой: — Я тоже очень сильно люблю вас обоих, — она целует дочь в макушку, а потом вытирает все-таки прокатившуюся по его лицу слезу. — Серхио, разве мужчины плачут? — растеряно спрашивает Паула. — Да, милая. Все иногда плачут, — усмехается он. Слишком сильные эмоции, даже положительные, требуют вырваться. Что уж говорить о том, что происходит, когда Ракель выпускает своих демонов. — Тебе грустно? — допытывается девочка. Ракель одергивает ее, но Серхио терпеливо поясняет: — Нет. Мне радостно от того, что вы здесь, со мной. «Что вы в безопасности. Что я не один». Ракель мягко пожимает его пальцы, и он устраивает ладонь у нее на поясе, а Паула крепко держит его за другую руку. И он просто наслаждается этим теплым вечером, тем, что обычно не замечают люди, пока имеют. Наслаждается своим маленьким счастьем.