Мангровый лес

На улице за широким столом сидят они все — Денвер, жмущаяся к нему Стокгольм, улыбчивая Найроби, серьёзный Хельсинки. И печальная Токио. — Рио не приедет, — произносит она, и веселье улетучевается, сменяя дружескую беседу напряжённым молчанием. Зло бросается обвинениями Денвер, огрызается на предложение Профессора Найроби. А потом к ним присоединяется его любимая, и пять пар глаз молча изучают её. Ракель справляется, и не понятно, кому больше сейчас нужно это прикосновение — она кладёт руку ему на плечо, и Серхио сдерживает себя, чтобы не поцеловать тонкие пальцы. Эмоции сжаты внутри него, как пусковой механизм, и он не смеет признать, насколько боится. — Не может быть, — тянет Найроби, а Токио усмехается и отвечает ей. — Она теперь с нами. Ловит взгляд Ракель, и та выдерживает этот взгляд, сдержанно кивая. Всё иначе. Не так, как он планировал — не в то время, не с теми людьми. Это была команда его брата, Палермо, Марсель. Это должно было быть спланировано гораздо более тщательно. Но времени на подготовку было ничтожно мало. А ещё была Ракель, и маленькая Паула, которую он не посмеет разлучить с матерью. И проще всего было бы спрятать их обеих, и правильнее всего было бы поступить именно так, но он оборачивается, глядя в глаза любимой женщины, и понимает, что она не позволит так с собой поступить. — Мы вытащим Рио. Потому что мы никогда не оставляли своих. *** Единственное, в чем он уверен до конца — они больше сюда не вернутся. Он крутит в руках маленькую картину, пейзаж, который подарила когда-то Легаи, и зовёт её на чай. Женщина улыбается грустно, когда он коротко признает, что скоро они переедут. — Я узнала их, сеньор, — открывается ему Легаи, — Токио, Стокгольм, эти имена и лица были во всех новостях. Вы Профессор, так? И пусть это глупо, но он кивает, не скрывая от неё правды. — Вы ещё более гениальный, чем я думала, — усмехается женщина, — берегите её, Серхио. Вам может казаться, что она сильная, что она может справиться со всем сама, но женщине нужен мужчина, это заложено в нас природой. — Спасибо, — искренне благодарит он, хоть и не осознает до конца глубину её простой мысли. — Я буду скучать по малышке, — кивает Легаи на Паулу, задремавшую в гамаке во дворе, — не обманите её доверие, Серхио. Отец много значит в жизни девочки, и всего за пару месяцев она привязалась к вам как к родному. Но вы ведь не родственники? Серхио качает головой, сжимая губы. — Отец обижал её, — говорит тихо. — Он ведь обижал её мать? — медленно спрашивает Легаи, а дождавшись его кивка, продолжает, поморщившись, — это страшнее. Не повторите, сеньор. Вы сломаете не только её, но и девочку. — У вас есть красивая пословица, — выдыхает Серхио, — не имеет значения, сколько длится процессия. — Она всегда будет заканчиваться в церкви, — заканчивает Легаи, — но она не про смерть, Серхио. Это про жизнь и неисповедимые пути. Позвольте попрощаться с ними? — Конечно, Легаи, — торопливо поднимает он руки, — мы будем здесь ещё несколько дней, конечно вы можете попрощаться. Мне будет вас не хватать, — добавляет он, мягко улыбаясь. — Лестно слышать такое от молодого сеньора, хоть это и неправда, — отмахивается женщина, улыбаясь в ответ, — а теперь освободите кухню. Я не отпущу вас без ужина. *** Маленького мальчика не спускают с рук — его тискает Найроби, развлекает, строя рожицы Токио. Громогласно рассказывает сказку Денвер, мягко баюкает Стокгольм. Подбрасывает вверх и ловко ловит Хельсинки. Вот только мальчику скучновато со взрослыми, он топает к Пауле, раскручивающей в руках головоломку. Ракель, расположившаяся в гамаке во дворе, приглядывает, что будет делать дочь. Паула опускается на колени рядом с Цинциннати, показывая ему, чем занята. Мальчик ещё плохо разговаривает, и Ракель слышит, как беззлобно передразнивает его девочка, вкладывая в маленькие руки свою игрушку. Стокгольм подходит тихо и спрашивает без предисловия: — Ты счастлива? — Ракель вздрагивает от неожиданности, и Стокгольм извиняется — прости, не хотела тебя напугать. Ты счастлива с ним? Вопрос, который она боялась задавать даже самой себе. — Я люблю его, — садится Ракель, оставляя место Стокгольм. Та качает головой и скрещивает руки на груди. — Это очень заметно. И он светится, когда смотрит на тебя. Но я ведь спросила не про это. Ты счастлива? Ракель сглатывает и злится. Кто она, чтобы задавать такие вопросы? — Стокгольм, верно? — лучшей защитой всегда было нападение, — а ты? В бегах, с любимым человеком, но ребёнком от другого мужчины? Блондинка мягко улыбается и обнимает себя за плечи. — Они не поймут, никто из них не поймёт. — Хочешь сказать, пойму я? — В какой-то момент ты делаешь единственно верный выбор, всегда, в любой ситуации. Выбор в пользу твоего ребёнка. Я счастлива, Лиссабон. В бегах, с любимым человеком и ребёнком от другого мужчины. Иногда думаю, что бы было со мной, останься я тогда в Испании. С ним. «Ты бы превратилась в тень себя», — мрачно думает Ракель, передергивается от противных воспоминаний, и Стокгольм, кажется, замечает, что задела её своими словами. Торопливо завершает разговор, предлагая: — Пойдём за стол? Паула, Цинциннати, хотите десерт? Она уводит их всех к столу — сегодня не место и не время грустить. Легаи приготовила несколько фирменных закусок, Хельсинки жарит мясо на открытом огне, Найроби протягивает ей бокал вина. Ракель делает глоток. Вино красное, как и губы яркой девушки. Как рубашка хохочущего Денвера. Ракель чувствует, как заходится в груди сердце. Красное, как щека Токио после пощечины. Красное, как угли в мангале. Красное, как кровь. Она чувствует, что ей не хватает воздуха, а Серхио, как назло, куда-то отошёл. Ракель поднимается, окидывая их взглядом, и делает пару шагов от стола, чувствуя, как кружится голова. Её подхватывают сильные чужие руки, Хельсинки держит её под спину и берет за подбородок. — Ракель, — зовёт он, и женщина успевает удивиться, какой низкий у него голос, — Ракель, — ещё раз слышит она, прежде чем сознание возвращается. Она сжимает запястье мужчины, отталкивая его руку. Сытый, до отвала наевшийся крокодил не нападает на потенциальную жертву даже тогда, когда успех ему почти обеспечен — ему попросту лень. На мгновение у Хельсинки проскальзывает непонимание, но потом — она видит, видит в его лице — он что-то осознает. Отпускает её, поднимая ладони. — Я только хотел помочь, — извиняется он. — Я знаю. Прости, — коротко отвечает Ракель. Сзади подходит Серхио, осторожно обнимает. — Что-то случилось? — спрашивает он с беспокойством. — Всё нормально. Мне стало нехорошо от вина. Хельсинки помог мне. Серхио, я пойду в дом. Спасибо за ужин, — она оборачивается к остальным, окидывая всех взглядом. Денвер занят сыном, Токио болтает с Найроби. Стокгольм смотрит с жалостью. Ракель чувствует, как пульсирующая кровь барабанами стучит в висках. — Паула, пойдём спать, — она уводит дочь и отвлекается, укладывая девочку. Не торопит её спать, расспрашивает о всякой ерунде. И когда дочь засыпает, Ракель зажимает голову руками, пытаясь остановить волну ужаса, которая её накрывает. Серхио смотрит на неё сквозь приоткрытую дверь, борясь с желанием помочь. Ракель растирает ладони, раскачивается из стороны в сторону, по щекам катятся слезы, но она что-то неслышно шепчет и успокаивает саму себя. Проходит какое-то время, прежде чем Ракель выдыхает и поднимается. Видит на пороге его, улыбается сквозь блеснувшие слезы и обнимает. — Ты сильная, — шепчет Серхио на ухо. — Да, — отзывается Ракель. Он гладит её по спине, осторожно уводит в спальню. — Ты можешь остаться с Паулой в этом доме, — тихо говорит он, обнимая в постели. — Нет, — Ракель спокойно отвечает, аргументируя, — здесь не будет безопасно. — У меня есть несколько вариантов, — предлагает он, — другая страна, там никто не будет тебя искать. — Я не оставлю тебя. Не надейся. — Тебе слишком сложно, Ракель. Любимая, пожалуйста. — Я справлюсь. Ты же видишь, — злится она, и Серхио прекращает спор. Устраивает ладони на её животе, тесно прижимая спиной к груди. — Всё будет хорошо, — обещает он. И то, что сам в это не верит, уже не имеет значения.