Горе и счастье идут рука об руку

Открываю глаза, пытаюсь распутать ногами одеяло и вижу перед собой черные бусинки глаз Бубы. На протяжении многих лет, просыпаясь дома, я всегда видела перед глазами только его – любимого белого игрушечного медведя, которого подарили родители на мое пятилетие. Буба пережил со мной все радости и невзгоды детства. Буба первым узнал, какие пронзительно-серые и чистые глаза у Сириуса Блэка, когда я влюбилась. Сначала он, а потом подружки. Как выглядят его сильные руки, когда он собирает свои волнистые черные волосы в хвост. Медведь терпеливо впитывал горькие слезы летом, когда я поняла, что беременна. Он впитывал не только влагу, но и страх перед неизвестностью. Сейчас плюшевая голова большого медведя была размером с мой живот, и я мечтала познакомить его с малышами. Перевезти его в дом, доставшийся Сириусу от дяди Альфарда. В наш дом. За месяцы беременности Сириус сделал все, чтобы там было светло и уютно, чтобы тяжелые классические портьеры сменились на легкий тюль, пропускающий теплый свет в большие старинные окна. Следить за проведением ремонта, находясь в Хогвартсе, было затруднительно, но ради нас троих он все успевал. С его легкой руки на ушах Бубы появилась черная бандана с крылатыми черепами. Папа смеялся Бубиной брутальности, а мама лишь закатила глаза, скрывая улыбку. Она привыкла к Сириусу. К его юмору, лающему смеху, задорным искрам в глазах, которые раньше ее пугали. Когда он бывал у нас дома, все по-особенному оживало, и она не могла этого не замечать. Мама видела его старания, заботу, ответственность. Ни с кем не делясь своими мыслями, она думала, как же так: как можно было променять жизнь в глазах сына на какие-то магические идеалы? Никакая магия, по ее мнению, не стоила того, чтобы лишать человека его сути. Она слышала громыхание его ботинок по паркету, звон ударяющихся друг о друга цепочек на джинсах, шум его мотоцикла на улице и не могла сдержать улыбку. Отец сблизился с ним гораздо раньше. Он чувствовал, что Сириус защитник, боец. Чувствовал, что с ним я в безопасности в любых ситуациях. Иной раз я замечала, что они закрывались в папином захламленном гараже и, ковыряясь в разных железяках, обсуждали что-то свое – мужское. - Марлин! – Голос мамы из глубины первого этажа. – Спускайся, пора завтракать! - Она всегда безошибочно определяла тот момент, когда я просыпаюсь. Следить за тем, чтобы я получала все полагающиеся витамины и полезные вещества – было ее идеей фикс. Я сажусь на кровати, поправляю пижамную футболку, собираю волосы в хвостик и нащупываю ногами тапочки. Голова немного кружится, стараюсь не совершать резких движений. - Иду, мам! Сейчас! – Выхожу из комнаты и спускаюсь по скрипучим ступеням длинной лестницы, выкрашенной в персиковый цвет. Вспышки боли внизу живота и пояснице, заставляют меня замереть на полпути, зажмуриться, чтобы не видеть пляшущих мушек перед глазами и в страхе прошептать «мамочки…», а потом уже громче, от новой боли, закричать. На мой голос тут же прибегает мама, в глазах страх, лицо побелело. Она поддерживает меня, садит на ступеньку, всматривается в глаза, а я ничего толком и сказать не могу, так больно… Светлые пижамные штаны начинают медленно пропитываться кровью, живот скручивает все сильнее и сильнее. - Барри!! – Отец вбегает в дом, внезапные крики застали его за уборкой снега на крыльце. – Скорее, нам нужно в больницу, свяжись с Сириусом! Последнее, что я вижу, теряя сознание – разноцветных искусственных бабочек, приклеенных на горшки с мамиными фиалками.

***

- Прости, что? – Вскакиваю, не знаю, куда деть глаза, в мыслях кавардак, пыльный воздух мешает сосредоточиться. Тут же опускаюсь обратно и всматриваюсь в темные глаза напротив. – Муни?.. - Я тебя люблю. – Те же слова, тем же тихим голосом. Руки на коленях дрожат. – Прости. - Я тоже люблю тебя, Рем… ты же понимаешь… ты… - Всегда уверенного и громкого голоса как будто и не бывало. – Почему? - Я не могу этого объяснить. И молчать не могу. – Вздыхает гриффиндорец. - Да ты и не дашь… Наверное, мне лучше уйти. – Люпин медленно встает, становится заметно, что дрожат не только ладони, но и колени, он растеряно озирается. - Подожди, Реми, стой, - не могу смотреть на это, поднимаюсь и крепко сжимаю руками плечи друга. – Так нельзя. Как давно ты?.. - Давно. Почти два года. – Еле различаю его шепот, несмотря на замкнутость помещения. – Не могу разлюбить. Я пытался, Сири. Я все силы на это положил. Не могу… - Иди сюда, - обнимаю, чувствую, как его трясет, как что-то между нами необъяснимо и безвозвратно меняется. Никогда не будет, как прежде. Слишком сложные эмоции Рема прорываются наружу слезами. Он прячет влажные глаза у меня на плече, боясь прикоснуться ко мне руками. Стоит на ногах только благодаря моей поддержке. Глажу его по спине, слушаю всхлипы и решительно не знаю, что мне делать в этой ситуации. Я никогда не был стопроцентным гетеросексуалом, не могу сказать, что до появления в моей жизни Марлин, не было моментов, когда взгляд останавливался на его янтарных глазах, русых волосах, отдающих в лучах света, каким-то медовым оттенком. Такие моменты были. Я никогда не придавал им значения. Просто любовался Ремусом, всматривался в его внутренний свет, вслушивался в тихий голос. Но у меня и в мыслях не было предпринимать какие-то действия. Было бы слишком рискованно и слишком глупо. Ни к чему. А Рем об этом даже не догадывался. Теперь он цепляется руками за мою рубашку, всхлипывает и ждет от меня помощи, каких-то действий, а я, чувствуя к нему нежность, не могу облечь ее в действия. Потому что это не наш путь. Я люблю Марлин. И он об этом знает. Как же безнадежно… А он жил с этими чувствами два года. - Мне действительно лучше уйти, Сири. – Ремус делает глубокий вдох, быстро вытирая глаза рукавом, и находит в себе силы, чтобы отпустить меня. Делает шаг назад, открывает дверь, запуская свежий воздух из коридора. – Сегодня полнолуние. Мне нужно уйти. Заранее. - Муни… - Мой голос звучит для него мучительно, а сказать мне, по существу, больше нечего. Люпин выходит за дверь и быстрыми шагами удаляется по коридору, в конце срываясь на бег. Я чувствую себя разбитым. Будто из души вырвали знакомого с детства друга и заменили его незнакомым человеком, к которому нужно искать подход. Старые слова, действия, жесты – для него больше не подходят. По дороге в большой зал сталкиваюсь на полном ходу с обеспокоенным и запыхавшимся Джеймсом. - Сириус! – Друг не может отдышаться. – Марлин! Ей плохо, какие-то резкие осложнения! Мистер МакКиннон пытался связаться с тобой с помощью зеркала, но никого не было в спальне, а потом я зашел за метлой, и он попросил срочно найти тебя и передать, чтобы ты немедленно был в Мунго! Волосы на затылке встают дыбом от ужаса, и я бегу в кабинет директора, с помощью его камина или Фоукса добраться до Мунго будет гораздо быстрее. Джим бежит за мной, но я обгоняю его, задыхаясь.

***

Белый потолок перед глазами. Резкая боль в животе, но кажется, что во всем теле. Мама плачет, а колдоведьмы оттесняют ее к выходу из палаты, пытаются дать ей какой-то успокоительный настой, но она отталкивает их, всматриваясь в мое бледное лицо, стоя за стеклянной стеной. Отец, побелевший, как полотно, вкупе со светлыми волосами выглядит призраком. Не отходит от матери, только оглядывается по сторонам. Сириус! Где же Сириус?! – Немой вопрос в его глазах. Вокруг меня суета. Много врачей с зельями, палочками, сканируют, пытаются остановить кровотечение, делают все возможное, от боли я даже не чувствую их прикосновений, слышу лишь лечебные заклинания и глотаю зелья. Грохот ботинок по плиточному полу, отец резко оборачивается влево, перед стеклянной перегородкой всполохом черных волос появляется запыхавшийся Сириус. - МАРЛИН! – Его голос. Он кричит, что есть сил, прижавшись к стеклянной стене закрытой палаты, ударяет по ней кулаком, крепкое стекло выдерживает его напор. Я вижу бешеный страх в его глазах, как он бьется в руках, пытающегося сдержать его, отца. – МАРЛИН! Ничего не могу ответить, мой голос сейчас похож на шелест, но я вижу его. В моих глазах столько любви, надеюсь изо всех сил, что он заметит… Почувствует, что я хочу сказать. Слышу режущее заклинание, больше не чувствую боли, ничего не чувствую. Вижу, как колдоведьма рассекает кожу внизу моего живота аккуратным взмахом палочки. Она наклоняется и, спустя несколько секунд, я вижу у нее на руках ребенка. Тут же отдав его другой колдоведьме, которая незамедлительно начала проверять его жизненные функции, она наклоняется и вытаскивает второго ребенка. Я слышу плач двух тоненьких голосков. Облегчение. В глазах снова темнеет, а голоса врачей опять звучат на повышенных тонах. - НЕТ! Марлин! – От бессилия Сириус мечется, вижу, как по его лицу катятся слезы. Они с отцом подхватывают маму, начавшую оседать на пол. Простите меня, я так вас люблю… Я всегда буду с вами! Всегда… С вами…