В голове

      Вы сидите на полу. Ты меж его согнутых ног, спиной к груди. Мальчик руками вокруг тебя. Он может обнять тебя этими руками дважды, чтобы было чересчур сильно. Он хочет. Хочет, но ты не оценишь. И он не шевелится.       — Я не скучала, кстати, — ты рушишь прекрасную немую связь между вами одной лишь фразой. Портишь все.       — Я думал о тебе.       — Ты думал о себе, — но это не важно, потому что он, правда, думал. А ты, правда, не скучала, но не можешь оставить его уже минут сорок. Проблема лишь в том, что от тебя он и не рвется.       — Пахнешь по-другому.       Он пахнет непривычно: твоим полностью, но не тобой. И тебя это бесит чрезмерно.       — Начал курить.       — Ты ненавидишь курить. — Потому что от этого портится голос. А по тебе, этот голос в жизни не испортить, и ты хмыкаешь насмешливо. — Нервы?       — Нервы, — невесело усмехается. — Блять, все ты.       Он был уверен, что ты не откроешь ему по приезде: очень хорошо тебя знает. Знает, что ты точно жалела, что показала слабость в последнюю встречу. И он по кругу думал, что ты его бросила, бросила, бросила. А ты не взяла трубку ни разу, хотя слышала каждый звонок. Так отвратительно бездушно даже для тебя.       — Я думал, все кончено.       Все так и выглядело, должно быть. Но ты не хотела. И ты выбираешься из его объятий, чтобы повернуться лицом.       — Я бы не сделала так, — совершенно серьезно. Он легонько касается твоей щеки. Как с ребенком снисходительно:       — Ты бы именно так сделала.       И да, ты бы сделала. С другим мальчиком точно. Только что делать с этим тебе в корне не ясно. Поэтому ты хмуришься, вглядываясь в его лицо.       — Знаешь, сколько раз я сошел с ума? — он спокоен, почти умиротворен сейчас. А было очень плохо — ты видишь по глазам. И тебе вдруг плохо самой, тебе вовсе не все равно, что он теперь очень много курит. Тебе должно быть все равно.       Ты поднимаешься на колени, и он вынужден задрать голову, потому что ты выше него. Опираешься ладонями о стену.       — Наори на меня, — просишь, потому что виновата. Но тебе бы впору орать на себя самой.       — Пошла нахуй.       Ты падаешь на локти и теперь почти им дышишь. Он ведёт руками вверх по твоим ногам, пока ты смотришь в его распахнутые глаза, но тебе недостаточно этой близости. Тебе его впервые недостаточно. И ты полная дура, потому что целуешь его нежно, пусть и совсем поверхностно. Ты такая поверхностная, он такой охрененный на вкус, что хочется плакать.       — Давай, Дамиано, прости меня.       Тебе вовсе не нужно его прощение, но по щекам скатываются редкие слезинки, попадают на губы, вам в рот. А ты понятия не имеешь, что с тобой, и куда делась вся твоя хваленая гордость. Та самая, что сносит ему крышу просто охуенно.       Он принимает извинения. Да он примет от тебя что угодно. Он запускает руки в мягкие волосы и целует с накрепко сжатой челюстью — выходит жестко, и все равно глубже, чем у тебя. Отрывается, потому что хочет испытать удовольствие сполна и испытать тебя.       А ты медленно садишься под его взглядом, соскальзывая ладонями по рубашке, потому что не хочешь быть выше него. Ты нихрена его не выше. Даже когда ведешь себя, будто да. Всегда.       И ты выглядишь надменной, бездушной и безумной, даже сдаваясь ему сейчас. С этими влажными ресницами, такая красивая, что у него по затылку бегут мурашки. И ему в край не ясно, почему ты уже так знатно выебала ему мозг, а он тебя сегодня еще ни разу.       Он отрывает голову от стены и подается вперед.       — Никогда ты больше не останешься дома во время моих гастролей.       А тебе очень нравится быть одной. Тебе нравится быть одной, когда ты с ним. И ты наклоняешься к нему, опираясь на свои колени, зная, что уже совсем плоха.       — Ты простишь меня?       — Ты любишь меня?       Ты так не хочешь об этом, но врать не собираешься. Поэтому глазами его выжигаешь насквозь до самого затылка, молчанием вытягиваешь свет из его глаз. Тебе не нравится это. И ты льнешь к его груди без спроса, ожидая, что он отстранится. Только он не делает этого: он тебя в ответ обнимает, потому что ты значишь слишком много, даже когда молчишь.       — Просто скажи, как есть, скажи «нет». Скажи уже, давай, — это явно перебор — он впервые позволяет себе такое. Ты не должна позволять ему. Но мальчик горячий — ты очень замерзла и его страстный шепот в висок обжигающей дрожью разливается по телу, по всему твоему Аду, где должно быть спокойно и холодно. И для тебя это крайняя точка безумия.       — Да, — ты выдыхаешь ему в яремную вену. И это звучит, как сделка с Дьяволом.       Только Дьявол никогда не подписывается своей кровью.