The Lifeboat Protocol: Sanctuary

И понял я, что здесь вопят от боли Ничтожные, которых не возьмут Ни Бог, ни супостаты Божьей воли. [61 терцина, Divina Commedia] ✵✵✵ Я не нахожу себе места, не сплю и не бодрствую, и в этом зябком, сумеречном состоянии полусна-полуяви предо мной оживают разрозненные и бессвязные фрагменты воспоминаний, как будто что-то давно преданное забвению и уже погребённое в глубинах памяти взывает ко мне из бездны времён* ✵✵✵ — Every night the dream's always the same… — But nothing seems to cure me of the pain…**

✵✵✵

— Вам знакомо чувство террора, мистер МакКуин, состояние, при котором…? — Знаете, каждую ночь сон один и тот же… В моих беспокойных снах… — Но, кажется…

✵✵✵

Всё чаще в последнее время он терзал себя недоеданием и недосыпом, просто потому что был не готов мириться с обстоятельствами, что подвели его к самой грани. Он больше себе не доверял, больше полагаясь на мышечную память: сам боялся последствий той ужасной травмы, боялся себе навредить пуще прежнего, а после пары дней, проведённых с Джексоном, было почти невозможно как-то беспочвенно обвинять его в случившимся, ну и в добавок, его ещё захлёстывало чувство неизвестности, словно его перекроили, пока он был без сознания. Такие ощущения одолевают, когда переживаешь операцию — паталогическое вмешательство. После хочется выть волком и разрывать на себе швы, дабы убедиться, что всё внутри на месте, от и до. А ещё неплохо было бы убедиться, что та часть тела, которую обследовали на операционном столе, полностью твоя и служит именно тебе. Так почему же тогда левая рука норовит подвести?! Не выкладывается на все сто, а то и двести процентов, как её обладатель?! Было адски больно, незнакомо и страшно. Особенно было бы херово, если бы он стал калекой. Но спасением была Круз. Славная девочка, выросшая на гонках. Попала не самым честным способом на Thunder Hollow, своеобразное пре-шоу к Florida 500. Вроде другого такого безумного гоночного турнира во всех южных штатах не сыскать. Так получилось, что Мэрт достал билеты для их команды. За месяц до начала официальной, последней гонки сезона, Лайтнинг мог разок отлучиться из восстановительного центра. А увидев собственными глазами, на что была способна победительница этого эксцентричного шоу на колёсах, подумал, что неплохо было бы позволить миру увидеть её таланты. Так похожие на его собственные. Схожие рефлексы и манёвры, да и с неплохо склеенной машиной она управлялась как опытный водитель. Несмотря на плачевный результат для большей половины участников, Лайтнинг был поражён до глубины души храбростью и точностью совсем юной гонщицы. После Лайтнинг настоял на их встрече, разговоре, даже двух. Он открыл ей правду, когда она без обиняков выложила свою. Его решение сделать из неё профессиональную гонщицу было не спонтанным, но бесповоротным. Что-то щёлкнул в нём, и он очнулся как от долгого-долгого сна. С Круз было довольно просто с плане общения, да и схватывала ученица довольно быстро, умела выбираться из ситуации и обращать её в свою пользу. Когда (будучи уже в команде Rust-eze) дело дошло до выбора подобающего спорткара, Круз безапелляционно доверилась МакКуину, а за ним-то не постояло. Всерьёз Лайтнинг не рассматривал яркий, цинкого-жёлтый спорткар в качестве тренировочного авто, что уже было говорить о полноценной машине, готовой показать себя на настоящих заездах. И это было фатальной ошибкой для него, в первую очередь как тренера, а уже потом и как профессионального гонщика, умеющего находить язык с машинами. К своему собственному ярко-алому с золотистой молнией на крыльях Chevrolet Camaro, девяносто пятый не подходил, потворствуя мысли, как если бы в том, что произошло, были виноваты они оба. Его лечащему врачу вторили и иные специалисты: после подобной травмы не отправиться, иначе можно повредить связки и рентгенография делалась не раз, и на всех рентгенограммах были видны серьёзные повреждения связок и постепенно срастающаяся кость, с вывихом было куда легче. Но специалисты строго-настрого запретили тревожить руку и напрягать мускулы, иначе можно травмировать конечность раз за разом. Даже небольшие перенапряжения могут привести к осложнениям: тело человека хрупкое, и, как бы быстро оно не регенерировало, даже невидимые шрамы могут доставлять дискомфорт. Пусть нервы и связки и защищают суставы, которые быстро изнашиваются при риске перенапряжения, но всё это — механизм наших конечностей, которые могут отняться, если не подождать до полного восстановления, которое занимает от шести месяцев до года. Вот такой неутешительный результат. По итогу это всё накапливалось клубком. И к нему было невозможно не возвращаться: когда с тобой случаются в реальной жизни подобные вещи, в первую очередь ставящие под прицел твои отношения, карьеру, учёбу или банальную дееспособность, довольно затруднительно сбежать от них даже в своих снах. Этой ночью ему снилась та ещё чушь, про героев и злодеев, всполохи молнии и чёрные силуэты, пиксельный мир и залупленные коридоры с запёкшейся кровью на стенах и механическим грохотом, свойственным работающему с перебоями приглушённому ирригатору или скрежету бензопилы по металлической поверхности. В темноте комнаты что-то щёлкало, как если бы шкрябал или царапался металл о металл. Звук был совсем чётким, его было слышно чётче капель дождя, идущего на убыль. Неуместный звук вклинивался в мозг, заглушая фантасмагорическую какофонию. Подступило ощущение не тревоги, а опасности. Комнатка была небольшая, но щёлканье, долетевшее до слуха, точно висело в воздухе. Уже полностью проснувшийся гонщик встрепенулся и сел на кровати. Навострил слух, но внезапно всё прекратилось. Вдалеке послышались шаги, а его тело содрогнулось. На мгновение его захлестнула волна страха. Неизвестный быстро удалялся от его двери, в этом не было сомнений. МакКуин хоть и спал очень тревожно, внезапно пробудившись, спросонья не мог понять, где находится. По ощущениям он всё ещё находился в том безумном сне с кучей непонятных звуков и мрачных коридоров, пустых и незнакомых комнат. Но слух его был сосредоточен именно на том источнике, что был явно реальнее остальных. Как если к человеку, беспокойно спавшему, подойдёт другой и станет причиной появления непроизвольного звука. При таком раскладе проснуться легче лёгкого — человеческий мозг устроен так, чтобы зачастую быть готовым при подобном раскладе разбудить хозяина и предупредить об опасности. Во снах Лайтнинг успел пережить и страх падения, и страх быть раздавленным. Тогда-то он просыпался, но уже в следующую секунду не мог вспомнить, от чего его сон мог прерваться. Сейчас же было немного иначе. К горлу подступило ощущение мыслимой угрозы. Сердце билось в груди. Лайтнинг сидел на кровати, укутанный в пелену одеяла и ждал, что же будет дальше. За стенкой что-то происходило, но, видимо, у него лишь разыгралось воображение. Он прислушивался, но за дверью ничего не было слышно. Вообще. Словно ничего и не произошло. Оцепенение прошло, и МакКуин приподнялся на ватных ногах. Босые ноги нащупали тапочки и проследовали в ванную. Там Лайтнинг умылся прохладной водой, заодно сходил в туалет, неспеша помыл руки и почистил зубы. Тёплый свет и такой привычный ритуал привёл его в чувства. Он привык подобно вести себя в ночное время суток, когда после резкого пробуждения уже было невозможно заснуть. Он взглянул на себя в зеркало: намокшая футболка, чуть большемерила в размере, после предрассветного ритуала лицо казалось не таким уж измученным и осунувшимся, только раздражали полопавшиеся капилляры на белочной оболочке. К парню вернулись силы. Он вернулся в комнату, погруженную во мрак. Полоска лунного света терялась в простынях, глухо светящихся серебром. Тучи расступились на небе, а дождь перестал. Казалось, что в номере тихо, но до слуха вновь долетел непонятный звук. Достаточно приглушённый, чтобы определить откуда он исходит. Как хрип, белый шум, или звон в ушах. Они всё-таки были в горах, а здесь могли уши закладываться. Но МакКуин клялся, что привык к новому месту действия, а с давлением у него проблем не возникало. Он подлетел к телефону и проверил время. Начало второго утра. Кто-то намеривался вломиться к нему в номер после полуночи?! Минуя камеры видео-наблюдения?! Паника больше не грозила. Хотелось просто сводить зубы о того, в какие дебри его занесло. Эта бессмыслица его злила. Опрометью Лайтинг метнулся к своей коралловой ветровке, спрятанной на дне рюкзака, он укутался в неё, нахлобучил капюшон и отправил телефон в карман. Оставаясь в мягких тапочках он аккуратно приблизился к двери. Никаких признаков того, что за дверью кто-то был. Прямо сейчас. Лайтнинг проверил, заперта ли дверь. Какого же было его удивление, когда он как можно тише дёрнул такую хлипкую на вид дверную ручку, и от этого действия дверь пришла в движение мгновенно. Он её запирал, это точно. Сердце ушло в пятки, как если бы МакКуин упёрся лбом о холодное дуло револьвера, поблёскивающего у него над головой. После такого он точно спать не мог. В голове не то звенело, не то стучало. МакКуин тут же захлопнул за собой дверь снаружи и запер её на ключ. Он обследовал взглядом кромку леса, что привлекла его внимание сутки тому назад. Никакого виновника он там не обнаружил, как и после обыска зорким взглядом парковки и террасы второго этажа. Он слегка успокоился, решил, что поговорит с управляющим и Кристофером Марсом утром, а сейчас вслушался в звуки ночи: он не мог понять, что за прерывистые звуки тяготели его сознание. Может, он сбрендил? Или ходит во сне? — Ч-ччто?! — Лайтнинг заспешил к соседней двери, на которой были прибит номер 36. Он остановился прямо перед раскачивающейся туда-сюда дверью, между ней и проёмом виднелся густой мрак, проглядывающий сквозь маленькую щель. Лайтнинг, которого прошиб холодный пот, словно прирос к месту, заиндевев. В груди снова заухало с неистовой силой. Ему вспомнился и чёрный человек и трясущийся взлохмаченный Джексон, готовый свалиться заживо. — Эй, Шторм! — Без задней мысли Лайтнинг распахнул перед собой дверь. Он мог бы предупредить мальчишку, но уже под вечер он был словно в отключке, слегка вялым и ощущающим своё тело как через призму. На автомате он запер свою дверь на всякий пожарный, а вот мысль подбросить ту же идею мальчишке вылетела у него из головы, точно срикошетившая пуля. А может он просто вбил в голову, что это не его дело. — Шторм! Джексон! — Лайтнинг негромко вскрикнул, включил трясущимися руками фонарик, подлетел к кровати и стал трясти мальчишку за плечи. Тут же он и обомлел раз десятый, наверное, за последние сутки: до его уха донеслось отчётливое кряхтение и срывающиеся с посиневших губ нечленораздельные звуки. Его ладонь легла на трясущиеся плечи, что выглядывали из непонятного клубка, на который сейчас было похоже постельное бельё. Свободной ладонью МакКуин зажал себе рот, чтобы не зайтись в истошном крике. У него словно выбили почву из-под ног, он готов был упасть на колени и спрятаться в них. Сделать что угодно, чтобы банально сбежать от того ужаса, что искажал юношеское лицо. Джексон буквально беззвучно истерил, невидящим взглядом шнырял по комнате, царапал то своё горло, то обвивающуюся вокруг него ткань. Он силился вдохнуть полной грудью, но ему удавались лишь попытки что-то прохрипеть или прохныкать. МакКуин, хоть и трусил, пересилил себя: тут же схватил мальчишку за запястье и убедился, как же учащённо билось сердце. Ему точно передавалась эта неконтролируемая дрожь, когда блондин распутывал путы из одеяла и простыни. Телефон завалился куда-то на пол, свет исчез, а значит — видимость тоже. Глухой удар об пол, внезапный мрак, застеливший глаза, резавший по слуху голос и вцепившиеся в подрагивающее тело руки. Триггерами они отпечатались на больном восприятии мальчишки: его бросило в пот, сердце грозило вырваться из груди, а отдышка участилась, комната ходила ходуном, и если бы не водянистые глаза, из которых лились слёзы, можно было подумать, что перед блондином был легкоатлет, упавший без сил на кровать после длительного марафона. Было слегка неловко от подобной близости, опасной и вынужденной, но Лайтнинг притянул мальчишку к себе, бережно взял его ладонь в свою и облокотил на себя, гладя аккуратно и заботливо по спине. — Шторм, ты в безопасности. Ты в Даймонд Лейк, здесь никого нет. Я пришёл тебе помочь. Постарайся успокоиться и дышать ровно, медленно. Для начала закрой глаза, — еле слышимо проронил МакКуин, сам не веря в то, что говорил, его сердце точно кровью обливалось. Было невероятно страшно за мальчишку, — закрывай глаза, Джексон. Я буду рядом. Ты только дыши. МакКуина прошибал пот, его собственное сердце подскакивало каждый раз, когда из глотки Шторма раздавался хрип, когда он непроизвольно дёргался точно больной синдромом Туретта*. От пришедших на ум прямо сейчас мыслей стало дурно, стыдно: Джексон, представший пред ним низверженным укомплектованным совершенством без лица. Лайтнинг, мысленно сокрушаясь, уже шептал почти у самого уха юноши, его голос дрожал от натуги: — Прости, я не хотел, чтобы так вышло, правда. Ты будешь в порядке… Дыши ровно, медленнее. У тебя получается ведь… Я пришёл… тебе помочь… Здесь… безопасно… Он не знал, сколько прошло времени, пока он держал Джексона буквально на руках и говорил, что это обязательно прекратиться. Он всё гадал, чем конкретно был вызван этот приступ. Джексон успокаивался, стал понемногу осознавать, где он находится и что творится вокруг. В один момент МакКуин понял, что мальчишка навострил уши: хоть и подрагивал мелкой дрожью, но перестал бороться, заходиться в припадке, просто хрипеть и проявлять любые признаки отдышки. Разум мальчишки метался внутри черепной коробки остервенелой подбитой канарейкой. В детстве у него была одна такая, всё металась по своей клетке, пока не повредила себе крыло. Ему строго-настрого было запрещено её выпускать. А когда девятилетнему мальчику стало невыносимо на неё смотреть, отец, вместо того, чтобы обратиться к ветеринарному врачу-орнитологу, распорядился, чтобы её усыпили. Шумная. Слабая. Отвлекает мальчика. Напоминает ему о матери, точно её дух вселился в эту чёртову птицу. Джексон дал ей имя — Скай — зная, о чём грезила канарейка, которая всё время искала свой кусочек лазурного необъятного неба. А затем затихла навсегда. Отец только и твердил, что его единственный сын, совсем ещё крохотный, превратился в живое воплощение этой ненавистной ему птицы, что и мать, и сын хранили как зеницу ока. «Ты закончишь точно также, если не будешь меня слушаться.» — Бросил он когда-то мальчишке. Шторм ещё очень долго был шумным и слабым, только мечтающим о свежем воздухе, лазурном небе и потоках ветра, забирающихся в непослушные волосы. В комнате была целая коробка с аркадными гонками, он быстро приучился к велосипеду, бассейну. Бегал и прыгал как ужаленный. Но ему всё было мало. Хотел соперничать, быть первым и чувствовать себя двигающимся вперёд. Не стоять на месте. А затем увлёкся экстремальными видами спорта и был рад тому, что отец махнул на него рукой. Шторм притих, думая о том, что в один момент его жизнь пошла по женскому детородному. Он чуть не кончил, как та искалеченная канарейка. Он привык к тому, что его может настигнуть смерть, как тогда заявил отец, словно произнося при мальчике наказ. Он просто забыл об этом. Может, его сознание через нереалистичную проекцию пыталось ему подсказать, что оставил в прошлом и от чего норовил спастись. Из мыслей его вырвал голос Лайтнинга МакКуина, что не могло не пронять Джексона Шторма, — Знаешь, как я здесь оказался, м, Джексон? Меня разбудил… внезапный щелчок и до боли неприятный скрежет металла. Вот как помню, вздрогнул, сел на кровати и прислушивался… Тут Шторм, даже не вслушиваясь, двинул локтем Лайтнингу в солнечное сплетение и опрометью отскочил к двери в ванную, где на полке были перцовые баллончики. Его кожу жгло даже через хлопковую ткань пижамы: тело горело, точно ошпаренное кипятком. Джексон защёлкнул дверь, даже не отдавая себе отчёта в том, как сюда попал его сосед и что ему конкретно понадобилось. Мальчишка точно впал в анабиоз: с включённым светом сидел и сверлил взглядом дверь, прислушиваясь. До его ушей минуту спустя долетело приглушенное и нейтральное: — Джексон. Я пришёл не за тем, чтобы получить затрещину. — Пауза, затем МакКуин легонько постучался, — Ты ведь не оставлял дверь открытой? — Какую такую дверь?! — Скрежет зубов и подмигивание невольно напомнило ему самому, как же он был беспомощен. Был, ведь так? Что спровоцировало целую цепочку реакций? — О чём ты говоришь, чёрт возьми?! — Мне… пришлось проверить как ты, когда я заметил, что соседняя дверь, твоя дверь, была приоткрыта.  — Какого чёрта ты несёшь, МакКуин?! — Взорвался Шторм. На его лице играла гримаса боли и отвращения, но Лайтнинг, разумеется, этого не мог видеть, но он порядком опешил от такого выпада со стороны юного гонщика, доселе державшего свой буйный норов и запальчивый темперамент при себе. — Если не уберёшься отсюда к чёртовой матери, я из тебя выбью всё дерьмо! — Джексон… — взмолился Лайтнинг, — выслушай меня очень внимательно. Здесь явно был посторонний. Меня разбудил внезапный щелчок, скрежет металла, раз не попали в комнату с первой попытки, побоялись лишний раз возиться с замком. Всё, что я помню, были эти звуки и в спешке удаляющиеся шаги. Я вздрогнул, сел на кровати и… мне было страшновато… я сутки тому назад увидел в лесу человека… эм, тень… не важно! Не думаю, что это было совпадением. — И?! — Очень чётко и с нажимом отчеканил Шторм. Ему было дурно, во рту склеивалась мокрая слюна. Он её сплюнул в раковину, точно кровь. Размял пальцы и схватился за раковину. Прошептал зло, — силуэт, тень, человек в лесу. Да ну… — Шторм? — Что?! — Ты… знаешь, что в твоей комнате кто-то был? Джексон только сжимал до побелевших костяшек ободок раковины. Из глотки вырвался хриплый полустон. Ноги подкашивало, а руки отнимались — он явно терял хватку или связь с реальностью. — Шторм?! Ты ведь закрывал дверь на ключ? Я почти уверен, что к тебе вломились. — Я… я… не помню… ничего. — Тупо проронил мальчишка, но Лайтнинг его расслышал, раз через дверь до слуха донеслось приглушенное: — Шторм, тебе было плохо. «Мразь! Блять! Я не чувствовал себя так хреново уже несколько лет. Был уверен, что избавился от этого. Меня воротило от того типа, да… смутно его припоминаю. Блять! Как таких уродов земля носит?! Он выебал мне все мозги! И…он был здесь?! Из всех мест?! Ему… Его… не должно быть здесь! Чёрт, это было так близко!» — Да… наверное мне было плохо… — на грани слышимого обронил Шторм, он отнял руки от раковины и теперь брезгливо придерживался кончиками пальцев за подол своей футболки. Оставаться в этой одежде больше не хотелось ни секунды. Но затем, услышав обеспокоенный баритон, он передумал, просто послав всё к чёрту. Голос за дверью успокаивал. Ни разу Джексон ещё не слышал от девяносто девятого подобные интонации: мягкие, точно были обращены к запуганному ребёнку или раненному животному, они несли успокоение и чувство относительной безопасности. Хотелось доверять и идти на поводу у почти незнакомого ему человека, пусть Джексон и был хорошо осведомлён, какой он про природе человек. — У тебя был приступ! — Беззлобно проронил МакКуин. — Я, ну… видел уже подобное… ещё учился в начальной школе. Отпечаталось в голове, как тогда преподавательница не растерялась и успокоила через время девочку. Мне тогда стало так страшно и тоскливо. Он замолк. Ждал, пока Джексон придёт в себя. «Он не так уж плох, мальчишка он и есть мальчишка», — Лайтнинг сам был шокирован своему же заявлению, придерживаясь мысли: он видел только самую малую толику того, что происходило в голове у Джексона. Понимая, что по-настоящему мягкий характер не сделал бы двадцатого добрым или всепрощающим, Лайтнинг МакКуин мог поспорить на все завалявшиеся у него кубки, что мягкость, даже какая-то ощутимая ранимость, в мальчишке была, просто истончилась до ломкого стержня. Лайтнинг привык видеть в мальчишке уверенность за колкостью, хладнокровием, и самоуверенностью, но в упор не замечал чрезмерной резкости и озлобленности в его движениях на треке. Сейчас они представлялись МакКуину необходимым минимумом для поддержания обороны. Что вообще творилось с мальчишкой после его оглушительных побед на треке, Лайтнинг даже помыслить не смел. «Он принимает всё слишком близко к сердцу», — наконец образ сложился, множился, ширился, заполнял мозг, рост и увеличивался до гигантских размеров. — «Может, его и злит, когда задевают гордость гонщика, и в таком случае он не прочь ответить ударом на удар, но с паталогическими нападками ему не справиться». За дверью заурчал кран. Лайтнинг сглотнул и не смел шевелиться. Даже помыслить не мог, что такое реально происходит с ним и Джексоном. От всей этой серой, безрадостной картины веяло мучительной и безнадёжной безысходностью. Хотелось опустить руки и выть волком в непроглядной тьме до тех пор, пока не покажется крохотный лучик света, падающий под ноги и выделяющий корку земли под ногами, серебряную в кромешной тьме и ощутимо твёрдую, раз под неё нельзя было провалиться. Лайтнинг думал лишь о том, что каждого может что-то тревожить и сдерживать, даже самого богатенького, успешного и обожаемого. Все равны перед своими страхами и смертью. Даже Джексон был бессилен перед захлёстывающим безнадёжным чувством страха, накатывающей паранойей или уготованной для него дыры в сердце. Вот только если для простых обывателей подобное представлялось размазанной кляксой на белоснежном холсте, то для мальчишки всё это было реальным и дышащим в спину, как бы он не старался бежать быстрее. Шторму хотелось спросить: кем же теперь являлось его Я? — но вовремя вспомнил, что отныне утратил всякую способность трезво мыслить, а стало быть и он сам растворялся безымянным силуэтом в захлестнувших его воспоминаниях, отвратительно чётких и навязчивых. «Это… как такое может быть?! Всё это — реально произошло?! Тогда почему, чёрт дери, я вспомнил об этом дерьме именно сейчас?! Я… как мне справится с этим… эта хуета, паника, паранойя… я не могу нормально спать, даже в лёгких тесно… полный пиздец», — брезгливо поморщившись, подумал Джексон и тут же поймал себя на мысли, что особенно омерзительным во всей этой вакханалии образов казался ему этот человек. Мальчишка еле мог вспомнить его лицо, лишь смутно припоминал голос. Он точно слышал его. Он его точно видел. Ком подступал к горлу, пока желудок свело, пока мозг атаковали мучительные образы того человека. Два-три раза он с ним точно столкнулся и даже не увидел связи, чтобы придать значения таким событиям, ибо таких придурков хватает везде. Мальчишке была отвратительна навязчивость того типа: постоянные задирки, подколы, ранящие, резкие слова, лапы-капканы, точно расставленные инфернальные тенёта, хитрые и многозначительные взгляды, придающие ощущение, будто твои косточки раз за разом перемывали, а ткань изучали под микроскопом. Подонок был хорош в слежке за кем-то. Частенько поджидал и пользовался моментом. «Я… я вспомнил! Меня чуть не выбросила на обочину та тачка… Да, этот подонок как-то бахвалялся перед дружками, что однажды завладеет именно этой маркой и серий! Д-даже на заправке!» — ужаснулся своей догадке Джексон. Голова отказывалась работать, Шторм не мог быть уверен, когда ублюдок сел ему на хвост, откуда мог знать про то, что Джексон здесь. «Какого хрена этот уёбок не за решёткой?!» Юноше была необходима помощь. Прямо сейчас он не мог остаться один. Любой намёк на то, что прямо в эту секунду за ним следила пара кровожадных глаз, канифолил его мозги и вытряхивал из мальчишки весь дух. Он смотрел на своё отражение и не узнавал себя — его подменили, его предали. Ничем незапятнанное совершенство просуществовало недолго. Мальчишка понимал, что идеализация — полная херня, но ему было приятно, когда ему подобным образом льстили. Было здорово знать, что он чего-то стоил. Это пьянило и срывало порядком крышу. Сейчас же его безукоризненная ипостась истончилась и накренилась, как запальчивость, бравада и всякое самообладание. Было бы здорово положиться на инстинкт самосохранения, но он будто отмер или залёг в продолжительный анабиоз. Джексон поразмыслил и твёрдо решил поступить неким образом в такой щепетильной ситуации. Его не переставало колотить и бросать то в жар, то в холод. Он вымочил и растрепал волосы после того, как умылся и тщательно почистил зубы. Бросил взмокшую от пота футболку в корзину для белья. Промочил кожу смоченным полотенцем и подавил в себе желание лбом приложиться о холодный кафель под ногами. На него накатывала истерия. Паранойя никуда не делась, но Шторм убедил себя, что пользы от неё будет больше, если она будет находиться в зачатке. Истерия уже была на низком старте, а против неё Шторм был бессилен. Он смачно рубанул ладонью по выключателю и пулей выскочил из комнаты, никак не реагируя на отлетевшего к стене МакКуина, что был явно в негодовании. Как сменил футболку, проверил все карманы на наличие ключ-карты, кредиток, телефона и ключей. Подходить к двери он не осмелился, всё ещё давил в себе бросающуюся в глаза дрожь. Неровным голосом попросил МакКуина запереть их изнутри. На резонный вопрос «Зачем?» он ответил, что ему нужно было сказать кое-что важное. Для храбрости Шторм распахнул плотно задёрнутые шторы и присел на самый краешек кровати, немедленно вцепился бледной ладонью в тонкое запястье, отвернувшись от девяносто пятого, притихшего на своей половине. На следующие слова юного гонщика Лайтнинг не сдержал удивления, вырвавшегося из него неконтролируемыми возгласами и охами: — Сколько себя помню, знаю только, что у меня случилось посттравматическое стрессовое расстройство в подростковом возрасте. Я долгое вр…время не мог понять, почему я… забыл… об этом. Вы ведь говорили о… том силуэте… он приходил сюда ночью, да? И… меня… он видел меня, даже говорил со мной. Теперь я понимаю, что это был не первый раз… Просто я забыл полностью про… «чёрного человека», да, понимаете? Мне как-то поставили диагноз, называемый «конградной амнезией», * п-почему? Чёрт! Из-за этого ублюдка! Мразь последняя! От посттравматического стрессового расстройства меня избавили многочисленные процедуры, но и истощили тоже. Сказали, что конградная амнезия была мне на руку. Она будто заблокировала воспоминания, отравляющие мне в то время существование. Но со временем у меня появились приступы, меня на изнанку выворачивало из-за этих херовых панических атак. Лишь я уехал навсегда из штата после годового лечения, всякой долбанной терапии и прочей фигни, как так называемые «недуги» улетучились. Если бы я только оставался в неведение до самого конца… Джексон как-то дёргано и болезненно пожал плечами: ему не хотелось говорить больше, но он просто прохныкал последние слова, каждый вздох отдавался в груди болью и горечью. Он не держал в себе, а выплеснул негатив наружу. Как наказывал доктор. Но в жертву мальчишка принёс Лайтнинга МакКуина, что стало неожиданностью для них обоих! Вот это да! Расхрабрилось юное дарование, да ещё и пред кем! Шторм использовал девяносто пятого в своих эгоистичных целях, но его утешала единственная мысль: Лайтнинг замечательный, он добр и внимателен и к окружающим, и к друзьям, за что его все и любят, и потому ему станет только легче после всего пережитого, ведь он распутает эти инфернальные тенёта, в которые угодил Шторм, так? «Стратегия — высший класс», — глупо корчилась в голове Джексона саркастичная мысль, а после его пронзило паническое, — «но мне так страшно!» — Прости, я, — выдавил еле слышимое Лайтнинг, наблюдавший жалкое зрелище, — не уверен, чем я могу быть тебе полезен… Но он уже заранее знал, что ответит ему Шторм — догадался по реакции: юноша вновь и вновь судорожно сжимал своё запястье, словно сама материя ускользала сквозь его тонкие молочно-белые пальцы. — Выслушайте меня, мистер МакКуин. — Прошептал Джексон. Он слегка развернулся корпусом к Лайтнингу, и тот не без ужаса отметил, что на бескровном мертвенно-восковом лице сиял жемчужно-серебрянный свет от полного диска луны. Блондин перепугался до полусмерти, но был в той же мере заворожён неотразимостью и притягательностью, которые заиграли на испуганном лице юноши, купающимся в свете ночного светила. Голос — замогильный и безэмоциональный — точно шорох, бесстрастно прервал ход мысли: — Вам знакомо чувство террора, мистер МакКуин, состояние, при котором у жертвы внутри всё как будто переворачивается? Да, голос — всё равно что шорох, но для Лайтнинга МакКуина он был звонче бьющегося стекла. — Знаете, каждую ночь сон один и тот же… В моих беспокойных снах я вижу этот образ. Лайтнинг сконцентрировался, смотря в одну точку и не заметил, как он взмок, а по телу прокатилась волна мурашек. — Но, кажется, ничто не излечит меня от боли… Веки тяжелило, и Шторм безропотно закрыл глаза, точно поддавшись искусному гипнозу. Пока он продолжил говорить вполголоса, МакКуин не смел пошевелиться: обомлевшая фигура юноши была мученески-прекрасной, она вынудила затаить дыхание и отдёрнуть медленно, но уверенно протянутую руку.

✵✵✵

По обонянию ударял терпкий дешёвый запах, словно его несло с ближайшей замызганной бензоколонки. Никотин прыскал в слезящиеся глаза ядом, заползая в лёгкие и вызывая удушье. Так к нему подбирался явный признак медленной смерти. — Ч-чёрт! Ч-чтоб ты с-сдох! Всё вокруг покрывалось размытой пеленой, затёкшие конечности сводило, из-за чего икры ног сводило бешеной судорогой. До ушей долетали хлопки, словно по оголённой коже хлестали наотмашь, а ещё эти идущие точно из самого чрева стоны и влажные всхлипывания. Как необузданный и загнанный в ловушку подопытный, он ощущал на себе, какого это, когда тебя изучают вдоль и поперёк, не чураясь самых гнусный и безнравственных методов. Распластавшись на голом полу, мальчишка врезался в холодную мёртвую плитку, которая вонзалась в копчик, поясницу и позвоночник: ни кровати, ни плешивого матраса он не ощущал. Ему было не во что вцепиться. Всё его естество сейчас погружали точно в чан с лавой и чем-то мерзким и вязким, липшим к телу затекающей белёсой смолой. Оно паразитировало с огромной скоростью, вирусом растекаясь внутри. — Ах! А-а-а-а-а! Аг-гх…! Внутри всё пульсировало. Мальчишку выворачивало на изнанку — стенки эластичных кровеносных сосудов росли и увеличивались до гигантских размеров, пытаясь справиться с усиливающимся потоком крови — пока его податливый и набухающий орган стимулировали огромные и шершавые пальцы. Тут гигантская пятерня продемонстрировала ему эрегированный член, любовно, как представляюсь публике редкое диковенное животное. Держать в себе семенную жидкость не было больше сил. Но облегчения так и не наступило: внезапно головку засосало в кулак, плоть замкнуло в цепи. Намордником эти цепи, липкие и тонкие словно насильственные тенёта, препятствовали естественному изливанию и оставляли воспалённый краской орган разрываться от переизбытка семени. Головку точно отняло: её сдавливали, стимулировали, сминали, всасывали и щекотали. Наконец, по ней потоками магмы выступили обильные выделения, стоило лишь высвободить заточенную розовую головку и позволить ей лизнуть напирающего со всех сторон студенистого воздуха. Тело юноши захлёстывала грязь и распирало от нечистот: выделения ощущались теперь не только на полу, они растекались по животу и вместе с сухой шершавой кожей попадали на волосы, лицо, даже оседали во рту. Толчки усиливались, и натиск чужих бёдер только шире разводил его собственные, проверяя его выдержку, когда волна за волной его тело захлёстывала ослепляющая боль. Ком буром забирался всё глубже в его недра, смачивая стенки изобилием естественной смазки. Джексон разразился желчью и ядом, утопающим заглатывая сладкий кислород, всё отдаляющий его от попыток прийти в чувство. Просто заходился в припадочном крике и стонал, пока не свело связки, как самая последняя сексуально-озабоченная потаскуха. Не умолял о большем, а просто грезил, как под его горячую руку рано или поздно попадётся каждый ненавистный мускул словно в мясорубку, а мозги плешивого, вонючего ублюдка размажутся по стене, испещрённой добрым зарядом дроби. Когда сознание заставило отказавший мозг заработать вновь и оценить ситуацию, Джексон почувствовал крепкую и хладную хватку цепких пальцев, точно когти стервятника, на своих тонких ничем не защищённых запястьях и шее. Он сглотнул при мыслях о свежих саднящих кровоподтёках и гематомах, уже раскусывая на языке полный отвращения и непричастности взгляд большинства и его ядовитое злорадное осуждение — мол, сам полез, раз подобное допустил. Покрытое испариной тело ныло и изворачивалось схваченной в железные тиски змеёй на покрытом строительным мусором и стеклянной крошкой полу. Пальцы ног и рук продрогли до костей, пока по телу разливались волны неконтролируемой трясучки и адской боли вперемешку с опаляющей каждый оголённый нерв возбуждённостью, пламенем зажигающей ещё в зачатке весь здравый смысл и попытки к остервенелой ответной борьбе. К смятому в чужой ладони горлу подступала желчь, а на мочку уха попадала тошнотворная булькающая при громком причмокивании слюна, обильно разливающаяся по мраморной коже с вкраплениями алого румянца на щеках. Внутри словно извивался оголённый провод: бил по внутренним стенкам, набирал темп при каждом толчке и с характерным плевком при трении вынуждал извиваться в такт и выгибаться до хруста костей. Под дых ударял внушающий омерзение голос как у шизофреника или последнего торчка, вертевшего брыкающееся под ним тело как на игле. Сердце мальчишки скакало как в припадке, горячая кровь разливалась по телу и обильно приливала к набухшему до неузнаваемости органу с блестящей от эякулята головкой. Джексон уже оставил тщетные попытки сопротивляться такому здоровому быку с телом, словно высеченным из базальтового валуна. — Ч-чёрт! St-t…erbe…n! Stirb, ver-r-r…dammt! Джексон подскакивал как на отравленном гноем жале, жадно хватая воздух, спёртый от чужого дыхания. Он ахнул, рвано всхлипнул и протестующе забился в усилившейся горячке и истерике, когда так смачно и с придыханием мужчина проник в его полость рта, толкаясь внизу живота клубком из ядовитых гадюк. Ни смахивая слёзы с обезображенного страхом, отвращением и боли лица, ни разжимая пальцев на темнеющих гематомах, целочник хищным оскалом взирал на разбитый в кровавую кашу рот и тут же неистово гогоча в голосину припадал к малиновым губам мальчишки, по которым текла слюна и алая кровь. Внезапно это кончилось: кончик языка прочертил склизкую дорожку вдоль верхнего и нижнего ряда коренных зубов, обильно измазанных свежей кровью, сочащейся из разбитых и прокушенных губ. Со хлюпающими звуками мужчина оторвался ото рта мальчишки. Взглядом-бритвой изучал некогда красивое с острыми очертаниями лицо семнадцатилетнего подростка, превращающееся в гримасу отвращения даже только при одном упоминании его имени: Слайми Ботрик. Облизнувшись и надавив посильнее на беззащитный кадык, мужчина отпустил горло Джексона и вцепился в его взмокшие и стоящие торчком вороные волосы, что в блёклом свете полуосвещённой комнаты как-то непристойно блестели от пота, заливающего лоб и попадающего в ошалевшие красные от слёз глаза с вымоченной серой радужкой, что недавно походила на серебристую центрифугу, заманившую в свои сети Слайми Ботрика. Он не знал, сколько прошло времени, пока сношал этого пацана, но за всё время азарта у него явно не поубавилось. Знал только, что мир клином сошёлся на сцене, где он задавал темп и направление. Обильно изливался внутрь бьющегося в конвульсиях юношеского и такого хрупкого тела, что ещё не могло похвастаться сталью накаченных мышц. Сейчас же под ним был просто сломанный и охающий щуплый на вид подросток, задыхающийся и корчащийся в агонии с каждым резким толчком-уколом, подбрасывающим его бёдра вверх. Мальчишка под ним не переставая заходился в истерике, добротно плевался кровью и слюной, жмурил, когда было позволено, веки, но стойко сносил осознание своего положения: мог и укусить, и огрызнуться и выжечь мнимую дыру на взмокшем темени загорелого Ботрика. Понемногу темп спадал, насаженное тончо на иглу тело вибрировало и выгибалось. Пот стекал с загорелой огрубевшей кожи, попадая на такую хрупкую, белёсую и поддающуюся краскам девичьего румянца и лиловых синяков. Семя, что выжирало плоть изнутри, вырвалось наружу вместе с набухшими головкой и стволом. Джексон томно и с некоторым облегчением вздохнул, чувствуя невесомость, с которой инородное тело покидало его влагалище. Ощущения словно с корнем выдрали. Он мог поклясться, что на растянутые стенки анального прохода попала не кашицеобразная семенная жидкость, а самая настоящая сукровица, въевшуюся кислотой в уязвимую плоть. Подросток бездумно дёргал головой в накатившем на него приступе, припоминая, как сокращалось тело от дрожи, опали оземь разведённые бёдра и онемела та часть, что ниже живота. На промокших ресницах выступали бусинки слёз, мешающие сфокусироваться на свесившейся над ним фигурой-глыбой. Оно и к лучшему. Ослепнуть, сгинуть где-нибудь в углу и не попадаться на глаза даже собственному отражению. Звучит как план? Спасение? Бегство? Слабость? Пожалуй, если он был бы слабохарактерным и папенькиным сынком. Но прямо сейчас он был избит, гол и немощен. Взгляд, хоть полностью затуманенный и вымокший, посылал молнии, точно выкрикивая ядовито «Не влезай — убьёт!». Джексон бы и убил: пригретой за пазухой двустволкой (жаль только, что мнимой) или первым найденным тупым предметом в этой заваленной строительным мусором помойке. — А нет, я тебя ещё не распробовал. — Тот засмеялся гадко, поудобнее подминая обездвиженное под собой оголённую миниатюрную фигуру. — Как тебе мои проявления ласки и заботы, мальчик-ремонтник? Нечего на меня так смотреть! Не надо было бычиться тогда в мастерской, этакий недотрога. А ты ведь должен был сообразить: клиент всегда прав. Тебя что, твой папаша-выродок не учил?! — Конец тирады Слайми уже прорычал, теряя терпение. В его голосе не было больше ни насмешки, ни озорства, с котором хищник подолгу преследует и затем потрошит свою жертву. — Твоя грёбанная мамаша тебя не учила, как нужно со старшими себя вести?!  — Заревел пуще прежнего целочник, выхватывая из тени кожанный ремень и обрушивая грады ударов на голую как у младенца, молочно-белую кожу. — Ай! Блять! З-закро-ой сво-ой… ай… грязный рот… ах… у-ублюдок!  — Корчился в агонии Джексон, непроизвольно мотая головой и размащивая руками в бесполезных попытках защитить себя. — Ste-е-еrben! Sterben! Ster-rb-b-ben! Джексону ничего не оставалось как покрывать отборным трёхэтажным матом абьюзера и подчиниться. Вскоре тело юноши было истерзанно алыми разводами и бардовыми ошмётками кожных покровов. Торс и руки его щипало. Вымазанные в его свежей крови жилистые пальцы скользащими движениями проносились вдоль его скользкого от эякулята пениса. Внутри всё разрывалось фейрверком: мальчишка совсем недавно прошёл пубертат и даже помыслить не мог, как могли разрушать раз за разом его собственное тело бесконечные стимуляции предстательной железы — простаты. — А-ах…! Шершавый язык словно заточенной пластиной врезался ему в затвердевшие соски. Юноша повизгивал и жадно хватал воздух, он мотал головой из сторону в сторону в попытках разогнать обступившие его разноцветные пятна и тошнотворный смрад человечкских выделений, смешавшиеся с десятилетней затхлостью отсыревшых за годы стен. Тут его схватили за шею и ляжки, рывком перевернули на лицом внизу, поставили на колени и заставили растопырить ноги. Стоя раком и упераясь подбородком в сложанные на полу руки, в последний раз мальчишка почувствовал в анальном отверстии иннородное тело, насильно растягивающее и разрывающие мокрые, влажные стенки. Над ухом пошлыми звуками отдавались хлюпающие движения горячего полового члена, ускоряющегося после каждого толчка. Юноша кусал истерзанные прошлыми ядовитыми укусами посиневшие губы, хрипел от натуги и просто позволил хрупким солёным хрусталикам слёз оседать на его обоженной истерзанной плоти. Когда Ботрик отнялся от невыносимо больно пульсирующего анального отверстия, то удовлетворённо уставился на свою кашицеобразную семенную жидкость, смешавшуюся с тошнотворными, жалкими выбросами подростка. Он бросил в последний раз презренный взгляд и довольно холодно, но со смаком процедил: — Да уж. Ну и отметелили тебя! Ну-ну, не вой, у последней потаскушки и то стержень толще, чем у тебя, грёбанный крысёныш! Держу пари, папаше-президенту прийдётся не по нраву твоя новая одухотворённая сторона…!

✵✵✵

И вновь по обонянию ударил терпкий дешёвый запах, словно его несло с ближайшей бензоколонки. Никотин прыснул в слезящиеся глаза ядом, заползая в лёгкие и вызывая удушье. Так к нему подобрался явный признак медленной смерти. Но внезапно всё исчезло, словно оборвалась плёнка, на которой был записан самый долгий ночной кошмар. Мальчишку будто стёрли из архивных записей провинившихся за особо тяжкие преступления, которым было уготовано попасть на электрический стул. В коридорах не было слышно ни звука. Вместо разбитого мальчишки на «старую замыкалку» угодил кто-то другой, и террор, что наводнял лёгкие и утягивал его на самое дно, захлестнул его в последний раз.

✵✵✵

На той стороне всё ещё были свежи в памяти горькие слова:

— Вам знакомо чувство террора, мистер МакКуин, состояние, при котором у… внутри всё как будто переворачивается? — Знаете, каждую ночь сон один и тот же… В моих беспокойных снах я вижу этот… — Но, кажется, ничто не излечит меня от…

✵✵✵

— Джордан! — прокричали взволнованно, с ноткой страха. — Джонасон! — Видимо, реакции не последовало, от чего голоса (или один) превратились в нестихаемый хор. — Дженсон! — Некто явно умолял кого-то другого откликнуться, раз в голосе прорезались оттенки тревоги и ужаса. Зовущий раз за разом некого субъекта по имени Дженсон заходился в подступающей к горлу истерии и безысходности. — Джексон! — это слово стало своеобразным сигналом к действию. Кого-то звали по имени. Но почему голос разрывался петардой прямо у самых барабанных перепонок и трезвонил звонче колоколов? Почему он должен быть здесь, слушать эту бессмыслицу? Почему нельзя просто вырубить этот шум, проникающий из ниоткуда в никуда? И тут он вспомнил это имя! … Его будто вырвали из долгого, долгого кошмара… Повеяло террором — ужасом, при котором страшно за саму жизнь, что вот-вот грозит оборваться. Тело захлестнула волна, мальчишку наконец унесло под воды чернильной бездны, и спустя миг выбросило на спасительный берег.

✵✵✵