Наплаву

— Ты никогда не думал о том, что Солдат тоже был их жертвой? Если Баки о чем-то и думал, то только о том, что Земо слишком много болтает, и заткнуть его нереально. И самая большая проблема в том, что, когда он болтает, то не попусту, а острые слова бьют, куда нужно. — Нет. Баки едва открывает рот, чтобы ответить: кисло и липко, и губы и язык такие неповоротливые. Звуки выходят смазанными, с неохотой покидая тело. Сердце бьется прямо в горле, мешая их выпустить и мешая дышать. — М-м, — отвечает Земо глубокомысленно и больше не говорит ничего. Баки неожиданно жалеет: когда замолкает Земо, собственные мысли поднимаются на дыбы, а кожа, которой обтянуты мышцы, превращается в наглухо запаянные створки железной девы, и сейчас шипы, направленные вовнутрь, давят особенно ощутимо. Монструозная машина посреди помещения — орудие пыток. Наверное, так ощущали себя «ведьмы», когда их подводили к деревянному стулу, усеянному железными шипами. У Гидры вместо дерева — прочный металл, вместо шипов — электрическая установка. Потревоженные воспоминания крупными стежками шьют Баки виски, и что-то дрожащее поднимается из груди вверх по пищеводу. Он сглатывает чаще, надеясь, что так ощущение пропадет, но слюны нет, и от вздрагивающих в спазме мышц становится только хуже. Воздуха становится так мало. Баки хочется наружу. Наружу, в ледяную метель. Лицо бросает в жар и краску, а под одеждой выступает холодный пот, и кровь стучит в висках дробью. Воздуха мало, мало, так мало. Как в криокамере, где он был вязкий и неподвижный. Вдохнуть-вдохнуть, а нечего. Шаги Земо слышатся издалека, как за толщей воды. Баки тяжело повернуть голову, чтобы проследить за ним: он осматривает пустые железные шкафы, где когда-то, наверное, лежали толстые папки с документами. — Ты был здесь раньше, Джеймс? Баки понимает, что не помнит. Все базы Гидры были похожи одна на другую. Машина для прочистки его мозгов, как и криокамера, оборудование недешевое, так что где попало такое не ставили. — Не помню. Наверное. Голос как не его. Баки сжимает-разжимает кулаки. Это точно его кулаки? Картинка перед глазами едет, и размазывается от малейшего движения зрачков, как ближайшие объекты, когда быстро едешь по дороге. — Жалкое зрелище, — изрекает Земо. Он смотрит на то, что осталось от былого величия, а Баки изо всех сил пытается убедить себя, что эти слова не касаются его. — Вот что остается на свалке истории после десятилетий в нее вмешательства. Солдат не был их единственным оружием, и у Гидры было много способов вмешиваться в историю, и Баки знает это, но он помнит, что сказал ему Пирс: про формирование облика двадцатого века. Это воспоминание мутное, нечеткое, похоже больше на сон: сразу после его отправили на обнуление. Но воспоминание нравилось Солдату. Солдат любил, когда его хвалили. Жертва? Баки не нравится об этом думать. Баки не представляет, кем надо быть, чтобы прийти к такому выводу. Ответ вообще-то прост: надо быть бароном Земо с его странными вывернутыми наизнанку ценностями и двойными стандартами. «Конечно, я ненавижу суперсолдат, конечно, я считаю, что они не должны существовать. Что? Джеймс? Это другое». Исключением из правил Баки тоже быть не слишком-то нравится. Началось, наверное, с того, как из него начали делать Солдата: были и другие кандидаты, и все умерли. Баки, вот, исключение. Лучше бы он исключением не был. Почему в глазах так едет? Баки долгое время казалось, что Земо таскает его с собой (или он таскает с собой Земо?), потому что Баки без особого труда может пробить ему путь. Владеть Зимним Солдатом — это почти то же самое, что иметь в руке державу, внушает такой же трепет. Но только Земо Солдатом не владеет, а Баки никто не держит, и они могли бы давным-давно разойтись каждый своей дорогой, но вот они здесь, в очередной глуши посреди ничего, и вот очередная старая база Гидры. Сколько их таких, разбросанных по удаленным точкам, и при этом многие слишком старые, слишком давно заброшенные и давно пустующие, где не найти информации, и многие ниточки ведут к ним, и обрываются размахрившимися концами. Баки находит в себе силы подойти к пыточной машине ближе. Останавливается вплотную, там, где обычно стоял куратор. Подлокотники с крепежами. Баки кладет на левый левую руку и сжимает пальцы. В голове остается белый шум из мыслей. Был ли Солдат жертвой? — Солдат? — Не зови меня так, — требует (просит) Баки слабее, чем стоило, и с силой дергает руку на себя. Кресло трещит, отлетевший подлокотник громко бьется об пол. Баки ногой сбивает второй. Грохот раскатывается по залу волной. Баки не чувствует облегчения.