Наплаву

— Забавно. Перелет был долгим, и у Баки слипаются глаза. На той базе они так ничего и не нашли, никаких новых зацепок. — Что именно, Джеймс? У Земо в гостиной бархатно-темно, только торшер над столиком светит. Свет преломляется в прозрачном чайничке, светящиеся тени ложатся на столешницу. — Из всех людей на этой планете один только ты смотришь на Зимнего Солдата и видишь не монстра, а жертву. Земо опускает чашку себе на колени и наклоняет голову вбок. — Почему ты думаешь, что это забавно? — Потому что ты ненавидишь суперсолдат. Ты ненавидишь Гидру. Ты напоминаешь об этом при каждой удобной возможности. Взгляд Земо становится серьезнее. — Я ненавижу Гидру. В том числе за то, что она сделала с тобой. С Солдатом. Баки хмурится. Морщит нос. — В этом нет никакого смысла. — Почему? — Потому что, — он злится, что такие очевидные вещи надо объяснять. Что это нужно произносить вслух. — Потому что ты сам говорил, что изучал его. Меня. Нас? Ты видел все возможные документы и видео. Ты знаешь все, что я делал. И ты будешь уверять меня в том, что Солдат был просто жертвой? Земо вздыхает длинно и глубоко, отставляя чашку на столик, и складывает руки в замок на коленях. — Да, Джеймс. Я знаю про тебя больше, чем ты помнишь про себя сам. И это та самая причина, почему я считаю Солдата жертвой. Это та самая причина, почему смотря на видеозаписи работы Солдата, я испытываю ненависть только к ним. Баки поджимает губы. Отводит глаза. Не хочет на него смотреть. Не хочет все это слышать. Или просто не может. Ему много. Ему проще снова закрыться в себе и потонуть в самоненависти. Но Земо здесь. Держит наплаву. Говорит бархатно и красиво, и больше всего ему хочется верить. Тоже забавно: всего год назад барон Земо был последним человеком, которому Баки хотелось бы верить. — Когда рождается ребенок, ему говорят, что небо голубое, и что нельзя совать пальцы в розетку, и что не нужно обижать людей, если не хочешь, чтобы обидели тебя. Когда был рожден Солдат, никто не говорил ему ничего про небо. Ему дали в руки оружие и сказали, что если пуля попадет человеку в лоб, то человек умрет. Никто никогда не спрашивал его, хочет ли он убивать. Какого черта из уст Земо все это звучит так печально? Солдату никогда не нравилось убивать. Солдату нравилось, что его хвалят за успешные миссии. — Ты тоже использовал меня. Так или иначе они возвращаются к этому разговору. Нечасто. Но он всплывает. И Земо неизменно недрогнувшим голосом отвечает, полностью и безоговорочно признавая: — Да. И мне жаль. Чай остынет, Джеймс, хотя бы попробуй, он очень вкусный. Неожиданная смена темы должна бы разозлить: они тут о важных вещах, а Земо пытается говорить о чае. Но Баки не злится. Переключение внимания помогает вдохнуть. Он сжимает-разжимает кулак и слушается. Берет чашку, которую Земо наполнил еще до начала разговора, и отпивает. Чай уже почти остыл. — Я думаю, что Солдат — это твой защитный механизм, — говорит Земо, когда Баки отставляет чашку обратно на столик. — Ему мы должны быть благодарны за то, что ты сейчас здесь. — Благодарны? — из Баки вырывается смешок. Земо встает с места, подливает чай ему и себе, и возвращается в кресло, закидывая ногу на ногу. — Всем было бы лучше, если бы я умер. Мне в том числе, — говорит Баки, смотря Земо в лицо. Его глаза кажутся черными. Меж бровей залегает складка, из-за теней кажущаяся глубокой и страдальческой. Баки тошно. От слов не становится легче. Обращать то, что он чувствует, в них, тяжело. — Они бы позволили тебе умереть? — бархатно. — Нет, — он давится. — Я был слишком ценен. Но я мог хотя бы попытаться. Мог попытаться заставить их убить меня. Мог… — Баки с досады бьет живой рукой по подлокотнику. Он опасно трещит, но не ломается. — Они боялись меня. Я знаю. Они все меня боялись: врачи, техники, агенты. И все равно… Погоди, — он выпрямляется, озарение приходит щелчком, зажигая в голове выбеливающий электрический свет. — Ты видел все видеозаписи? Земо приподнимает брови. Потом издает беззвучное понимающее «а». — Да, Джеймс. Эту тоже. Баки продирает больной дрожью. В тот раз они не проверили, что в помещении камеры. Им потом прилетел нагоняй от начальства за неправильную эксплуатацию ценного оборудования. Конечно, на том не остановилось. И, конечно, то был не первый раз. И, конечно, Солдат никогда их не останавливал. — Что бы они сделали, если бы ты попытался их остановить? Баки смотрит в ответ на вопрос, смотрит-смотрит, и чувствует, как его подташнивает, и как сжимает желудок холодно. Он ведь понимает. Знает. Только хуже было бы. Ему сделали бы больно. Его бы наказали. Его бы засунули под электричество. Солдата не могла остановить боль, но это не значит, что он не хотел ее избегать. Самый страшный убийца на этой планете ужасно боялся боли. Среди его жертв были люди, не боявшиеся смерти. Солдат боялся наказания. Он часто моргает и прячет мокрые горячие глаза. Баки чувствует себя беспомощным. Ничего-ничего не может сделать, только захлебываться, только тонуть. Он был самым эффективным их оружием, они боялись его, а все, что он мог, это следовать приказам. Позволять им делать все, что они хотят. Сейчас ему больно и мерзко. Тогда — может, было больно тоже. Но еще это был чуть ли не единственный человеческий контакт, который был ему доступен, и он почти… почти хотел. Насколько мог тогда хотеть. Ему почти нравилось, когда его касались. А холодные хлесткие комментарии не имели для него тогда никакого значения. Баки ловит себя на этой мысли и понимает, что не может вдохнуть. Легкие обжигает кипятком, а кожа кажется тесной. И даже если ее содрать, даже если выдрать себе все органы, даже если выколоть себе глаза, отрезать язык и уши, это ничего не изменит, он не перестанет быть собой, и это совершенно страшная мысль, но Баки вдруг понимает, что рука из вибраниума — единственная нетронутая часть его тела. — Джеймс, — голос мягкий. Близко. Баки не заметил, как он подошел. Он часто моргает и не может заставить себя посмотреть. Его хватает только на то, чтобы зацепиться взглядом за расслабленные опущенные руки Земо. — Ничего хорошего, — отвечает Баки на вопрос, хотя знает, что ответ не требуется. Еще одна страшная мысль: его бы не убили. И это хуже всего. — Джеймс, можно тебя коснуться? Баки не знает. Но потом понимает, что ему срочно нужно почувствовать хоть что-то, хоть что-то кроме сплетенных из воспоминаний чужих рук. Тошнота подступает к горлу, и он кивает, и Гельмут вдруг оказывается совсем близко, присаживается на подлокотник рядом, и его ладонь ложится Баки на шею, на открытую кожу, и это реальное ощущение вырывает его из душного клубящегося морока. Это прикосновение реально: холодные пальцы, короткие ногти, едва-едва давящие на кожу. Потом рука поднимается немного выше, зарывается в волосы, не сжимает, не тянет, просто неторопливо гладит, едва-едва давит — и Баки следует за движением, прижимается щекой к вишневой кофте, слушает сердцебиение Земо. Завидно ровное. Чувствует его вторую руку, обнявшую за плечи. Зимний Солдат был жертвой? Гельмут целует его в лоб и кладет подбородок ему на голову. Был? Жертвой? Был или не был на самом деле, все одно: избавиться бы от собственной кожи. — Джеймс, дыши. Баки не заслуживает дышать. Но он дышит. Он думает об электрическом стуле, и его снова сжирает паникой. — Солдат, — зовет Земо по-русски, и С… Баки пробирает дрожью. Он заставляет себя слышать и слушать. — Ты хорошо справился на нашей миссии, Солдат. Баки говорит себе, что ненавидит, когда Земо зовет его Солдатом. Но это, наверное, ложь. Потому что Земо никогда не отрицал то, что Солдат никуда не исчез. Никогда не говорил, что Баки может быть «нормальным», только если от Солдата избавится. — Я знаю, что этого недостаточно, Джеймс, — говорит Земо немного позже, переходя на английский, — но по крайней мере для одного человека ты значишь куда больше, чем ты думаешь. Если бы не твое присутствие в моей жизни, я бы давно уже пустил пулю себе в лоб. Поэтому я благодарен Солдату, что ты жив. Баки задерживает дыхание. Гельмут Земо — это невозможный человек, таких людей не бывает. И Баки знает, что Земо — террорист и убийца, и знает, что за все, что он делал, ответственность уж точно лежит только на нем одном. Но почему-то сейчас он ловит себя на мысли, что не заслуживает даже его. По крайней мере, его подобного отношения точно. Земо отодвигается, и Баки едва удерживает себя от того, чтобы поймать его и не отпускать. Земо не встает с подлокотника, не отпускает его, просто заглядывает в лицо. От его взгляда хочется спрятаться. Он слишком мягкий. Слишком знающий. Как будто мысли читает. Его прохладная ладонь ложится Баки на щеку. Гладит. Баки почти забывается и почти закрывает глаза, почти утыкается в нее носом. — Я ничего этого не заслуживаю, — сипит он, понимая, что и так сказал сегодня слишком много, что терять уже по сути нечего. — О, Джеймс, я не твоя награда за заслуги, — отвечает Гельмут, улыбаясь. Наклоняет голову вбок. На лоб падает слегка вьющаяся прядь. В глазах отражается желтый торшер. — Я — твое самое страшное наказание. Баки давится усталым вымученным смешком, роняя голову в подставленную ладонь.