Жизнь, которой у меня никогда не будет

Италия, Пистойя, 1972 год

      Прошло два дня с момента допроса Джастина Дэвиса. Перед тем, как дойти до любимого фургончика с кофе на вынос, Лука решил заглянуть в продуктовый магазин, чтобы купить чего-нибудь перекусить. Он бродил вдоль стеллажей в поисках утренней выпечки на прилавках, как вдруг на повороте столкнулся с кем-то.       — Прошу прощения, — Лука слегка склонил голову и увидел чёрную рясу.       — Это мне стоит извиняться, следователь Кавалли, — улыбаясь, ответил Леон.       — Падре, — почему-то слова застряли в горле Луки, и он просто смотрел на священника. Наконец он заговорил. — Что Вы делаете здесь в столь ранний час?       — Семь часов — не так уж и рано для служителей церкви. Мы просыпаемся около четырёх утра, так что к этому времени уже наступает период полноценной активности. Сегодня моя очередь закупаться продуктами. Мы сами готовим себе еду, и на ближайшие три дня это моя обязанность.       — О, ясно. — Лука испытывал смесь странных ощущений. Он не любил церкви и не считал себя верующим человеком, отчего общество священника несколько смущало и напрягало его. Тем не менее, от него разило собранностью и спокойствием, которого сейчас крайне не хватало следователю. Хотелось хоть на мгновение продлить этот необычный момент. — Я собирался выпить кофе, не хотите составить мне компанию?       — Кофе? Это чудесно! — глаза Леона засветились счастьем, словно он был ребёнком, который нашёл рождественский подарок под ёлкой. — Но… У меня будут пакеты, это…       — Не страшно, я на машине. Оставите их там, а затем я подброшу Вас до церкви, — Лука совершенно не понимал, как вышло так, что он предложил абсолютно незнакомому человеку, которого допрашивал несколько дней назад по случаю обнаружения двух трупов несовершеннолетних, выпить с ним кофе. Внезапно к нему пришло осознание: хотя он и общался с огромным количеством людей каждый день, он чувствовал себя невероятно одиноким. Этот внезапный порыв объяснял душевное состояние Луки. Сразу стало грустно и неловко.       Падре Леон заметил смену настроения собеседника и осторожно сказал:       — Я понимаю, что Вы сделали это из вежливости, но я, пожалуй, откажусь. Не хочется создавать Вам проблемы и заставлять Вас чувствовать себя не в своей…       — Нет, это не так! — Лука внезапно сдался под натиском нахлынувших чувств. Человек перед ним раздражал его лишь одной вещью: священник вытаскивал из него то, что он старался схоронить глубоко внутри и не вспоминать о существовании таких ощущений. И вот пожалуйста — не прошло и трёх минут, а он готов вывернуть свою душу перед человеком, который этого даже не добивался.       — … тарелке… — договорил Леон, удивлённо уставившись на Луку. — Что ж, хорошо. Вы только подождите меня немного, пожалуйста.       — Конечно, — хмуро ответил Лука, направляясь к кассе. — Я буду ждать Вас на улице.       «Что за чертовщина сейчас произошла? Какого дьявола я только что чуть не зарыдал, как дитя, перед этим священником? Столько проныр пытались влезть мне под кожу с расспросами, а у него получилось заставить меня лепетать и выдавать своё состояние, хоть он ни о чём меня даже не спросил».       Внезапно Лука почувствовал сильное возмущение. На себя, конечно. Хотя, на священника он тоже немного злился. Леон, наконец, вышел из магазина с тремя доверху наполненными пакетами.       — Давайте я Вам помогу, — Лука взял из рук мужчины два пакета, не дожидаясь ответа.       Он открыл багажник своего бордового Fiat 124 Sport Spider, поставил пакеты и осторожно захлопнул его.       — Красавец, — сказал Леон, с улыбкой проводя кончиками пальцев по дверцам.       — Достался от счастливого отца, когда меня взяли на работу следователем, это всегда было его мечтой, — ответил Лука, открывая водительскую дверь и садясь в авто.       — В общем-то, есть чем гордиться, — священник тоже устроился на пассажирском и пристегивал ремень безопасности, продолжая. — Будь у меня такой сын, я бы тоже был неимоверно горд и счастлив.       — Ну, работа благородная, но всё же сомнительная. — Полицейский завёл машину и выехал со стоянки в направлении к фургончику с кофе, который располагался в пяти километрах от магазина. — Я люблю свою работу, но это бессонные ночи, тотальное одиночество, риск и опасность. Мне 33, но я до сих пор не женился. Не то чтобы я бредил этим, но для общества это странно, наверное.       — Весьма, — строго заметил Леон. — Но вот что я Вам скажу: Вы обязаны быть счастливым себе, а не обществу. Если Вас устраивает такой образ жизни и подобный расклад, то и думать бросьте о всяких глупостях. Люди Вашей профессии заведомо обрекают себя на такое существование, но без вас наш мир совсем погрязнет в анархии.       — Анархия — это не всегда плохо, но ход Ваших мыслей я уловил, согласен. В общем-то, Вы правы. Я ни о чём не жалею.       Они немного помолчали, и вот Фиат уверенно подъехал к фургончику. Мужчины заказали по двойному эспрессо, вошли в парк неподалёку и устроились на первую попавшуюся лавку. Лука был погружён в свои мысли и обдумывал разговор, который только что состоялся между ними. Он действительно был солидарен с падре, но что-то всё же не давало ему покоя. Он безмерно любил работу следователя, но эта любовь не уравновешивала острый недостаток близкого общения с кем-то, будь то друг, девушка или жена.       «Мне будто 15, и я чувствую себя бесконечно одиноким», — усмехнулся про себя Лука. — «Но как же это забавно: хоть тебе 5, хоть 15, хоть 35, ты одинаково нуждаешься в ком-то близком. Ненавижу законы этой жизни».       Он отхлебнул горячий напиток и спросил:       — Падре Леон, как Вы стали священником?       Несколько десятков секунд тот молчал, словно подбирая слова, затем проговорил:       — С раннего детства я всегда был один, юношество тоже перешагнул в одиночестве. Меня предала девушка, которую я безумно любил, она была моей первой и последней любовью. Одиночество было моей стихией, я знал все его закоулки, слышал, когда оно кралось ко мне, чтобы накинуть на меня чёрное непроницаемое покрывало. Но с каждым годом становилось всё труднее. Я работал на кладбище, был там охранником, рыл могилы и разговаривал по ночам с усопшими. Увидь кто-нибудь эту картину — за мной бы уже выехали машины с мигалками. Я походил на сумасшедшего, я сам это видел. И когда стало совсем невыносимо, я решил, что хочу оставить работу, мир, к которому я привык, и уйти в церковь. Я совершил много зла, я был одинок и несчастен, и я решил очистить свою душу, находясь в церкви, молясь Богу, в которого не верил, и помогая прихожанам. Так я и оказался в этой церквушке.       — Давно?       — Почти 2 года назад.       — Оказывается, мы с Вами в какой-то степени похожи, — Лука грустно улыбнулся и посмотрел куда-то вдаль.       Они сидели молча ещё минут 15, затем священник поднялся, шелестя рясой.       — Сеньор, я сердечно прошу прощения, но мне пора, не хочется оставлять товарищей голодными, — Леон тепло улыбнулся, запуская пятерню в коротко стриженные тёмные волосы. Так он походил на сорванца, но никак не на взрослого мужчину.       — Да, конечно, простите мне эту беспечность, я Вас так задержал, — Лука засуетился. — Позвольте, — он взял пустой стаканчик из рук Леона и метнулся к мусорному баку. — Пойдёмте, я отвезу Вас.       Ехали минуты четыре в полной тишине. Недалеко от церкви следователь остановил машину и вышел, чтобы помочь Леону с пакетами.       — Хорошо, что я Вас встретил и Вам не пришлось тащить всё это несколько километров, — сказал он, протягивая покупки священнику.       — Вы правы, — тот снова улыбнулся, чуть кивая.       — Это… — Лука замялся, подбирая слова. — Если Вы захотите с кем-то поболтать или помолчать… ну, Вы знаете, где меня искать.       — Впрочем, как и Вы знаете, где искать меня, — улыбка не сходила с лица Леона, который медленно пошёл к тяжёлым дверям церкви. — Спасибо и до встречи, следователь Кавалли.       — Ага, — еле слышно произнёс Лука, садясь в машину.       Некоторое время он сидел, уставившись в одну точку, затем встрепенулся, нацепив привычное хмурое выражение лица и направившись в участок.

СССР, Истра, Московская область, 1941 год

      Ипполит перешёл в другую школу. Процедура перевода была довольно трудной и утомительной, так как в личном деле школьника была указана причина, по которой он был выгнан из предыдущего учебного заведения. Но всё же, использовав все свои знакомства и связи, бабушка Ипполита Антонина Петровна смогла устроить внука и продолжить его обучение.       — Милый, пожалуйста, будь хорошим мальчиком. Если случится что-то подобное, мы больше не сможем пристроить тебя в школу даже в другом городе. Не ставь крест на своей жизни, не поддавайся на провокации, не встревай в конфликтные ситуации, ты ведь такой тихий и смышлёный, не создавай себе и бабушке проблем, хорошо?       На это Ипполит нахмурил брови и слегка кивнул головой. Ему самому не хотелось втягивать бабушку в свои неприятности, но где-то в глубине души он понимал, что не может ручаться за безоблачную атмосферу в новой школе.       Поначалу к новенькому никто не проявлял особого внимания, вокруг лишь шушукались и искоса поглядывали, но никто не подходил и напрямую не смотрел на него. Как и раньше, многие сразу подметили «змеиные» глаза, и в новой школе к нему приклеилось похожее, но несколько модернизированное прозвище — Змей.       Спустя пару недель одноклассники начали с ним здороваться и прощаться, но дальше этого не заходило. Его соседка по парте стала первым человеком, заговорившим с Ипполитом о нём.       Её звали Ксюша Коркина. Милая девочка со светлыми, невероятно кудрявыми волосами, походившая на Мальвину. У неё тоже были пронзительные, только голубые глаза на пол лица, губки бантиком, а сама она была невысокая и хрупкая. Местная красавица, за которой не ухлёстывал только слепой или ленивый. Именно Ксюша была ещё одной причиной, по которой мальчишки сторонились новенького: не успел прийти, как оказался за одной партой с Ксюшей. Неслыханное нахальство.       — Почему ты перевёлся в другую школу? — спросила его однажды девочка.       — Ну, это… у меня там возникли некоторые проблемы.       — Расскажешь?       — Не думаю, что это хорошая идея.       — Может, как-нибудь позже? — Ксюша не сводила с него глаз и без конца улыбалась.       — Может. — Ипполит буквально плавился под её взглядом, но был непривычно счастлив.       Все уроки белокурая одноклассница то и дело поворачивалась к нему и одаривала его премилой улыбкой, будто у них был общий секрет. Когда прозвенел звонок, оповещая, что можно расходиться по домам, Ксюша дёрнула Ипполита за рукав пиджака, заставляя того остановиться.       — Проводишь меня домой? — внезапно спросила она.       Ипполит смотрел на неё широко раскрытыми глазами, затем чуть слышно произнёс:       — Д-да.       Школьники вышли из класса, когда рядом с кабинетом послышались смешанные голоса.       — Ксюша, пошли, сколько можно ждать?!       Но девочка не обратила внимания на огромную толпу мальчишек и девчонок, которые ждали её и что-то кричали ей. Она взяла Ипполита за руку и побежала к выходу, волоча его за собой. В этот миг Ипполит действительно чувствовал себя змеем. Воздушным. После этой сцены группа ребят затихла, недоумённо наблюдая удаляющуюся парочку.       — Какого чёрта сейчас произошло? — злобно произнёс Димка, главный задира и первый претендент на сердце милой Ксюши.       — Кажется, тебе предпочли другого, — загоготал над его ухом Костя, такой же неугомонный бандит.       — Захлопнись!       Больше никто из толпы не посмел произнести ни слова. А Ксюша и Ипполит уже выскочили на улицу. Девочка сделала из ладошки козырёк и взглянула в голубое небо. Второй рукой она всё ещё сжимала ладонь Ипполита, который не издавал ни звука.       — Как хорошо, что уже весна! — Ксюша отпустила его руку и закружилась на месте, затем стремительно спустилась с небольшой лестницы перед школой и обернулась к мальчику. — Ну же, вперёд!       Ипполит был счастлив, но также крайне смущён и озадачен. В нём смешалось сразу несколько эмоций, которые ему не доводилось испытывать. И сложнее их было переживать ещё и потому, что они набросились разом, он не мог отделить одно от другого. Эмоции образовали вязкое тесто, которое уже никак не поддавалось разъединению ингредиентов. Он не знал, как вести себя, что делать, что говорить и говорить ли вообще. Такого смятения он ещё не ощущал. Вязкая патока окутала его ноги, не позволяя сделать и шагу. Он просто стоял на месте и тупо смотрел в пол. Ксюша взвизгнула, пытаясь привлечь его внимание, но у неё ничего не получилось. Тогда она взбежала по лестнице, вновь ухватила его руку, на сей раз уже за запястье, и рванула вниз.       — Ты странный, Ипполит. Можно я буду называть тебя Поля?       — Я же тебе не девчонка! — вдруг вспылил он, остановился и дёрнул руку. — Не смей! Ты слышишь? Не смей! — он угрожающе навис над ней, тыча указательным пальцем и хмурясь.       — Да успокойся ты, я ведь просто спросила твоего разрешения, — Ксюша, словно сдаваясь, подняла обе руки ладонями наружу, от прежней задорности не осталось и следа.       — Извини, — тихо сказал Ипполит спустя несколько секунд. — Мне просто… трудно. Ты так внезапно вторглась в моё личное пространство, мне не по себе.       — Так ты поэтому такой угрюмый? — Ксюша будто обрадовалась этому заявлению. — Тебе стоило сразу сказать. Я думала, ты весёлый, но стесняешься, потому что ни с кем толком не знаком.       — Нет, я в принципе такой, — ответил Ипполит, схватив себя за предплечье одной рукой, будто защищаясь. Затем он отвёл взгляд в сторону и добавил. — Ты ещё не передумала о том, чтобы я проводил тебя домой?       — Нет, мне стало лишь интереснее, — Ксюша посмотрела на него как-то по-заговорщически и улыбнулась. — Идём же.       Они пошли вдоль забора, огибающего школу по периметру, затем вышли на небольшой тротуар. Они миновали несколько дворов, затем вышли на тропинку, идущую вдоль проезжей части. Разговор не клеился, но и так было вполне неплохо. Ещё через несколько шагов Ксюша воодушевлённо сказала:       — Давай зайдём в булочную? Здесь безумно вкусные булочки.       Ипполит ничего не ответил, но всё равно оказался увлечённым в заведение, источающее поистине прекрасные ароматы. Внутри было светло и уютно. Булочная не была просторной, но именно это создавало атмосферу. За прилавком стояла полноватая, но улыбчивая и невероятно красивая женщина, которая поздоровалась с вошедшими. Ксюша сразу заказала себе какой-то кренделёк с маком и чай и уселась за столик у окна. Ипполит же долго топтался у самого входа, не решаясь пройти дальше и сделать заказ.       — А ты что будешь, дружочек? — мягко спросила женщина.       — Я… не знаю. Мне то же самое.       Продавщица передала ему небольшой поднос, на котором лежала булочка и стоял небольшой стаканчик с чаем. Он поблагодарил её и сел к девочке. Некоторое время они ели молча, но Ипполит видел, как Ксюша беззастенчиво рассматривает его.       — У тебя очень красивые глаза, — наконец произнесла она, перестав жевать.       — Не думаю, — мрачно бросил Ипполит. — Всё, что я пока получил от них, — это одни неприятности.       — Какие ещё неприятности? — Ксюша была явно удивлена.       — Ну, — глаза Ипполита забегали в поисках предмета, за который можно было зацепиться. — Они всех… пугают.       — А вот и нет! — по-детски вскрикнула Ксюша и делано надула губки. — Они правда очень красивые.       — Ну, спасибо… — мальчик слегка залился краской и поспешил доесть булочку.       Они попрощались с приветливой тётушкой и пошли дальше. Через дорогу уже виднелся Ксюшин дом. Дойдя до нужного подъезда, они остановились, неловко глядя друг на друга.       — Спасибо, что погулял со мной, — скромно сказала девочка. — Увидимся завтра?       — Да. Завтра. Пока, — Ипполит неловко махнул рукой, развернулся и пошёл домой.       В эту ночь он не смог уснуть, без остановки прокручивая события минувшего дня в голове. Оттуда никак не шёл образ Ксюши, её голос, сверкающие на солнце золотые кудрявые прядки, родинка слева над верхней губой. Он обнял большого плюшевого динозаврика, который всегда сидел на его постели. Прижимая игрушку к себе, он представлял, что это Ксюша. Она была такая маленькая, хрупкая, точно фарфоровая кукла, вылепленная умелым мастером. Он неистово тискал динозавра, не переставая думать о ней. И это можно было бы списать на просыпающийся интерес к противоположному полу, начало взросления, но вот только было одно но: сжимай он её так в действительности, он бы переломал ей все кости. И сделал бы это осознанно.

Италия, Пистойя, 1972 год

      Лука понимал, что у следствия нет ни единого подозреваемого. Прошло уже 4 дня с момента двойного убийства, было проведено несколько допросов, но не удалось выявить ничего серьёзного. В такие моменты любой следователь в здравом уме понимал, что остаётся лишь одно: ждать новую жертву. Это был, наверное, самый нелюбимый пунктик в его работе. Отсутствие осознания происходящего, зацепок, вариантов. Отсутствие понимания того, как мыслит новоиспечённый маньяк, что им движет. Как предугадать его следующий ход? Сложно, как в первый раз.       Об этом думал следователь, лёжа в своей просторной постели, застеленной идеально белым бельём. Его тёмные, почти чёрные волосы рассыпались на подушке, серые вдумчивые глаза бороздили просторы потолка, хаотично передвигаясь по поверхности и ни на чём не задерживаясь. Он перевернулся на бок — теперь перед глазами находилась прикроватная тумбочка, за ней виднелся силуэт приоткрытой двери. В голове мелькнула болезненная вспышка, глаза закрылись, брови сдвинулись, чувственные губы сомкнулись в тонкую ниточку. Ещё одна вспышка — глаза распахнулись, а в дверном проёме возник образ одной из убитых девочек. Её лицо было перекошено то ли от ужаса, то ли от побоев; сломанные руки и ноги безобразно болтались; в попытках передвигаться она рухнула на колени — истерзанные кости не выдерживали её веса. Она протянула к Луке сломанные ручки, запястья болтались на остатках кожи, локтевые суставы выворачивались в обратную сторону, оголяя повреждённые кости. Её кожа от подмышек до ладоней болталась лоскутками. В комнате было спокойно, но эти лоскутки развивались, словно гонимые ветром. Её пустые, чёрные глаза, больше походившие на две дыры на пол лица, были направлены прямо на него. Внезапно девочка открыла рот, который округлился и вытянулся до невероятных размеров, и закричала. Стёкла вылетели из рамы и взорвались сотнями мелких осколков, лампочки на люстре последовали их примеру и осыпались чуть ли не на голову Луки. Он вновь перевернулся на спину, сильно зажмурил глаза, затем открыл их спустя несколько секунд. Девочка исчезла, стёкла и лампочки были на своих местах.       Мужчина тяжело вздохнул, поднялся с постели, шурша одеялом, и направился на кухню. Не зажигая свет, он полез в холодильник, извлёк оттуда бутылёк настойки валерианы, отсчитал ровно 50 капель, окрасивших воду в бледно-коричневый, затем выпил залпом. Ополоснув стакан, Лука вернулся в спальню, приоткрыл окно, запуская в комнату свежий ночной воздух. На дворе стояла ранняя весна, но было ещё довольно прохладно. Постель успела остыть, пока его не было. Нырнув под одеяло, он на мгновение успел ощутить это ни с чем не сравнимое чувство: касание холодного постельного кожи. Несколько секунд неземного счастья.       Сон ни в какую не шёл, но Лука знал силу влияния безобидной настойки на свой организм, нужно было немного подождать. Чтобы снова не словить кошмарное видение, он попытался вспомнить что-нибудь приятное из последних дней. В его голове возник образ падре Леона. Мелькнула его сидящая в парке, на скамье фигура, которую облегала чёрная, словно сама тьма, ряса. Его грубые для священника руки властно охватывали стаканчик кофе размера макси. Лука вспоминал их утренний разговор и чувствовал, как тело наполняется спокойствием. Или это действие валерианы? Но слова падре дали ему успокоение утром, давали успокоение и сейчас. Вокруг к нему тянули когтистые лапы чудища из его видений, из-под кровати расползалась чёрная смоль, пропитанная запахом кошмаров, а он лежал с закрытыми глазами, думал о священнике и будто бежал прочь от своих демонов.       Только сейчас Лука задумался над тем, что Леон не вписывался в традиционное описание служителя церкви: это был довольно высокий, подтянутый, крепкий мужчина. Он почти выглядел на свой возраст, был обладателем необычного тёмно-русового оттенка волос, которые он всегда зачёсывал назад, оголяя статный широкий лоб; его левый глаз был рассечён продольным шрамом, захватывающим и бровь; пронзительные зеленоватые глаза не были широко распахнутыми, скорее, имели своеобразный вырез, делающий взгляд глубоким и цепляющим. Левое ухо увенчано золотой серёжкой, длинный греческий нос и слегка подчёркнутые скулы тянулись к тонким губам. Под рясой всегда виднелся ворот идеально белой рубашки, а на грудках чёрного одеяния висел небольшой череп на цепочке. Он источал вековое спокойствие, будто вобрал в себя силу всех священников, монахов и прочих ценителей единения с Господом, но он очень отличался от всех них, вместе взятых. Леон Барбьерри по объективным меркам был привлекательным мужчиной.       «Интересно, где он заработал шрам? Есть ли у него татуировки? Почему такой как он решил пойти в священники, а не кружить головы женщинам?» — сознание Луки только полнилась вопросами, но в какой-то момент он упал в мягкие объятия сна и крепко уснул. К счастью, ему в эту ночь ничего не снилось, только череп на цепочке, качающийся, словно маятник в попытке загипнотизировать.

СССР, Истра, Московская область, 1941 год

      Наступил новый день, и Ипполит исправно зашагал по улицам в школу. Ночь стала маленьким кошмаром, отпечатавшись на юном лице глубокой тенью, желтоватые глаза подчеркнули едва заметные синяки. Он то и дело зевал, прикрывая рот ладонью. Так его научили взрослые, ведь зевать, широко раскрыв рот, — верх неприличия. Вот мимо прошёл мужчина в костюме, распахнув свой дурацкий рот на всеобщее обозрение. Это зацепило внимание мальчика, и он нервно дёрнул плечами. Почувствовал раздражение. Впереди замаячили очертания школы, и сразу накатило чувство тоски, за которым пришла необъятная скука.       Он поднялся на второй этаж, вошёл в кабинет и принялся раскладывать учебные принадлежности, готовясь к уроку математики. Будь проклят человек, придумавший математику первым уроком! И хоть Ипполит любил этот предмет и чувствовал влечение к остальным точным наукам, голова сейчас была затуманена и наперёд отказывалась воспринимать подобную информацию. В классе замаячили другие пришедшие дети. В кабинет вошла Ксюша неизменно в сопровождении своей верной свиты. Она просияла всем лицом, взглянув на Ипполита, и твёрдым шагом направилась к нему, не дослушав то, что с энтузиазмом говорила ей подружка. Та лишь застыла на месте с открытым ртом, откуда больше не лились потоки идиотских мыслей и идей.       — Доброе утро! — произнесла она, свалив портфель на парту и садясь рядом.       — Привет, — Ипполит сразу скуксился и отвёл взгляд.       — Ты ничего во мне не замечаешь? — в лоб спросила Ксюша, выжидающе глядя на него.       Он посмотрел на неё, задержав взгляд на шее, которую обрамляла серебряная цепочка с кулоном в форме лилии, затем бегло оценил всё остальное.       — Нет.       — Как можно? — наиграно вскрикнула Ксюша и чуть приблизилась к нему. — У меня новая блузка!       — Будто я видел все твои старые, — брякнул Ипполит. — Готовься к уроку, скоро звонок.       — Зануда, — донеслось до него со стороны садящейся на своё место подружки.       К счастью Ипполита, весь урок был посвящён отработке материала предыдущих занятий, так как большая часть класса не понимала тему. Ксюша постоянно пыталась заглянуть ему в тетрадь, что-то списывала и спрашивала, глупо посмеиваясь. Если вчера он чувствовал неловкость и лёгкий интерес к этой девочке, то сегодня испытывал всё нарастающее раздражение. Она этого словно не видела и все перемены жужжала о какой-то чепухе, постоянно трогала его и заливисто смеялась над своими же шутками. В какой-то момент Ипполит не выдержал и злобно сказал:       — Чего ты привязалась ко мне?       — Но я… лишь хотела подружиться.       — Обычно в такие моменты нужно спросить другого человека, хочет ли ОН этого.       — Я думала, ты тоже хочешь подружиться. Ты ведь всегда был один.       — Как это связано? — он сверкнул жёлтыми глазами, чем напугал девочку.       — Я… я… ты противный! — Ксюша выскочила из класса, закрывая лицо руками.       Ипполит облегчённо вздохнул, но в душе запело гадкое чувство. Будто он что-то потерял. Нет, главное не думать об этом. То, что он потерял, раздражает его, а значит, за потерю не считается. Да. Именно так и никак иначе. Удивительно, но после нескольких минут отсутствия Ксюша вернулась на место и сказала:       — Хорошо, я не буду доставать тебя. Но я всё ещё хочу с тобой дружить. А ты хочешь дружить со мной, Ипполит?       Он после недолгого молчания взглянул на одноклассницу и медленно произнёс:       — Да.

Италия, Пистойя, 1972 год

      После приготовления завтрака и недолгой прогулки Леон поднялся на третий этаж, где находился чердак, на котором располагались три небольших комнатушки, предназначенные для трёх священников, и ещё несколько комнат, использовавшихся в качестве кухни, уборной, складского помещения, комнатки садовника и небольшой гардеробной со сменными рубашками и рясами. Выглядел он как всегда свежо, но какая-то незнакомая тень падала на его лицо. Это сразу заметил Маттео, расставляющий столовые приборы. Они не были близки с Леоном, но Маттео было необязательно состоять в близких отношениях с людьми, чтобы подмечать в них детали.       — Доброе утро, — мягко сказал он, стоя боком к Леону. — Ты чем-то обеспокоен? — не дожидаясь ответа, он мельком взглянул на мужчину, поворачиваясь по периметру стола, и дополнил свой вопрос. — Или чем-то окрылён?       Леон на мгновение застыл, после чего его лица коснулась лёгкая улыбка. Он опустил глаза, длинные ресницы тотчас отбросили небольшую, но заметную тень, придавая лицу совсем юношеский вид.       — Нет, я просто в кои-то веки выспался.       — Хорошее настроение? — Маттео никогда не лез под шкуру, его вопросы были довольно прямолинейны, но звучали мягко, ненавязчиво. Это в нём ценили не только прихожане, но и работники церкви.       — Да, пожалуй, — Леон вновь слегка улыбнулся. — Давай я тебе помогу.       Он взял четыре тарелки и стопочку салфеток, расставил посуду на небольшом столике и принялся разливать горячую кашу по тарелкам. Маттео наливал какао в кружки. Тишина между ними всегда высоко ценилась обоими мужчинами. Они никогда не доставляли друг другу дискомфорт, находись они в молчании или затевай разговор.       — Сегодня нам предстоит трудный день, будет много прихожан, — заметил Леон.       — Да, я из-за этого долго не мог уснуть, всё думал, с какими исповедями придут сегодня люди.       — Ты всё так же пропускаешь через себя абсолютно всё? — Леон мягко улыбнулся, опускаясь на стул. — Как и в те времена, когда мы впервые встретились.       — Я не могу по-другому, — ответил Маттео, также садясь напротив. — Сколько раз давал себе слово не принимать беды людей близко к сердцу, но не могу. Каждая история по-своему трогает меня, я неисправим.       Леон по-мальчишески улыбнулся, когда на чердак поднялись две пары ног и дверь кухни отворилась. В помещение вошли третий священник Роберто и садовник Карло. Оба поздоровались и молча сели за стол. Леон, как ответственный за приготовление еды, взял на себя обязанность прочтения утренней молитвы в благодарность Господу за еду. После короткой речи все сложили ладони вместе и с закрытыми глазами трижды поблагодарили Всевышнего, следуя примеру Леона. Мужчины приступили к еде, всё было вполне обычно, однако наблюдательные Маттео и Леон сразу заметили, что между Карло и Роберто что-то произошло. Обстановка потихоньку накалялась из-за чрезмерного молчания и недопонимания. Леон спросил:       — Что-то случилось?       Роберто поднял на него взгляд, затем стрельнул глазами на Карло, вернулся к Леону и вновь отпустил глаза, делая вид, что поглощён едой. Карло отстранённо уставился в маленькое окошко, прихлёбывая какао.       — Он спорит с тем, что маньяк, убивший девочек, живёт не в нашем городе, что он гастролёр, — не сразу сказал Карло.       — Конечно! — моментально вспыхнул Роберто. — Это же полная чушь! И дураку ясно, что зверь живёт здесь, в Пистойе.       — С чего ты это решил? Будь он местный, он убивал бы не с такими большими перерывами. Ему что-то мешает, он занят работой, мало времени на дорогу, нужно не попасться на глаза.       — Кому, если он здесь никого не знает? Именно поэтому он и прячется, выжидает. Он здешний, он знает местных жителей или они знают его. Он специально делает паузу, будут ещё убийства.       — Довольно, — сурово прервал их Маттео. — Это неподобающая для завтрака тема.       — Поддерживаю, — также строго сказал Леон. — Думаю, нам стоит оставить решение этой загадки полиции, лучше них этого не сделает никто, а нам пора возвращаться к тому, в чём хороши мы. Давайте начнём новый день. — Он встал из-за стола, прихватив грязную посуду. Остальные поочерёдно покинули кухню, предоставив Леону посуду для мытья.       Он быстро управился с ней и спустился к остальным на первый этаж. Часы показывали начало седьмого. Раннее воскресное утро было свежим, но уже довольно тёплым. Леон вышел в сад и остановился у ворот. Отсюда открывался вид на то место, где совсем недавно они с Карло обнаружили трупы девочек. В голове сразу всплыл недавний спор Карло и Роберто, по спине Леона пробежала дорожка мурашек.       — Какой страшный мир, — и, словно в подтверждение своим словам, он сложил ладони и поднял голову к небу, перекрестившись и поспешив обратно в церковь.       Потихоньку стягивались первые прихожане. Обычно, чтобы снизить нагрузку на исповедальни и самих себя, священники принимали исповеди до и после воскресной службы. В остальные дни с нехваткой священнослужителей, большим количеством желающих исповедаться и длинными очередями ситуация обстояла не так остро. Но сегодня было очередное воскресенье, поэтому Леон вошёл в свою исповедальню и принялся ждать, когда по ту сторону плетёной стены заговорит человек. Его мысли вновь вернулись к страшному убийству, поставившему на уши весь город, но вот раздался едва уловимый скрип — кто-то готов признаваться в грехах.       — Падре, доброе утро, — раздался мягкий голос, принадлежавший, однако, взрослой женщине.       — И Вам доброго утра, госпожа.       — Падре, я чувствую себя виноватой. Я оставила мужа, не объяснив ему причину ухода. Спустя примерно месяц я вернулась к нему, он не потребовал объяснений и просто продолжил жить со мной, всё было, как всегда. Пять дней назад мы сильно поссорились, он сел за руль и уехал. На следующее утро я узнала, что он погиб в аварии. Я виновата перед ним за то, что не любила его, как прежде. Я виновата перед ним за то, что довела до самоубийства.       — Не думаю, что это был именно суицид. Скажите, Ваш муж был пьян, когда садился за руль?       — Да, он выпил ещё до того, как я вернулась домой с работы.       — Вот видите, он был пьян и сел за руль. Это было его решение, Вы вряд ли смогли бы помешать ему, а если бы сели с ним в попытках остановить, то разбились бы вместе с ним. Кем Вы работаете?       — Я певица, — в голосе женщины послышалось некоторое облегчение.       — У Вас случались ссоры с мужем на почве Вашей профессии?       — Да, и не раз. Он был довольно ревнив, а я всегда нахожусь в обществе людей. Я очень люблю людей.       — Вы не должны винить себя в смерти мужа. Его ревность, тяга к спиртному и необдуманные решения привели его к такому исходу. Это не было несчастным случаем, но также и не было Вашей виной. Такие вещи называются закономерностью. Вы должны отпустить это, предварительно попросив у него прощения за всё, что считаете нужным. Тогда к Вам обоим придёт успокоение: для Вас — здесь, для него — Там.       Женщина по ту сторону стены чуть помолчала, затем твёрдым голосом произнесла:       — Спасибо, падре, я так и поступлю. Примите мою искреннюю благодарность!       — Будьте счастливы и да хранит Вас Всевышний, — Леон перекрестил силуэт за плетёной стеной и перекрестился сам.       Женщина попрощалась и вышла из исповедальни. Спустя мгновение зашёл новый прихожанин. Конвейер грешников заработал.       Около 9 часов утра Леон отпустил последнего прихожанина. В 9 начиналась двухчасовая служба, затем он будет принимать остальных желающих. Обычно воскресные службы проводил Роберто по праву старшего. Леон ещё считался новеньким, а Маттео был слишком юн — ему было всего лишь 29. Иногда, конечно, Леон проводил службы по воскресеньям, но это случалось крайне редко. Сегодняшнее утро не было исключением. Роберто поприветствовал пришедших горожан и начал службу. Леон и Маттео стояли чуть поодаль, по разные стороны от Роберто. Лицо Маттео было блаженным и выражало искреннее удовлетворение, а вот Леон никак не мог сосредоточиться на процессе и раз за разом возвращался к мыслям о разговоре с двумя прихожанами: с первой женщиной, чей муж погиб в автокатастрофе, и с мужчиной, чья дочь была зверски убита совсем недавно. Эти диаметрально противоположные диалоги цепко осели в его памяти. Он отмахивался от них, но спустя мгновение продолжал анализировать каждый.       Так протянулась вся служба. Ближе к её середине Леон окинул взглядом несколько сотен человек и заметил, что одна женщина пристально смотрит на него. Казалось, ей не было никакого дела до происходящего вокруг. Она гипнотизировала его, словно змея. Или ему только кажется? Леон решил, что правдой является второе, но украдкой поглядывал на странную прихожанку. Это была воистину эффектная женщина лет 28, её небольшую голову обрамляла копна чёрных, собранных и спрятанных под платок волос; строгие брови цвета смолы точно отражали любую эмоцию, придавая её мимике выразительность; серые глубокие глаза обрамляли лёгкие стрелки, длинные ресницы насыщали взгляд чувственностью; слегка островатый нос и чуть пухлые сомкнутые губы добавляли ей строгости и утончённости. Она была невероятно красива. Леон заметил, что многие прихожане-мужчины то и дело отвлекаются от службы и поглядывают на незнакомку. Это свидетельствовало о том, что она не местная. Они изучали её, они восхищалось ею.       Под конец службы Леону удалось освободить голову от роя мыслей и отдаться молитвам. Даже за короткое мгновение концентрации он почувствовал, как его душа успокоилась и отпустила всё накопленное. Осталось только хорошее.       Служба была завершена. Удивительно, но никто из пришедших больше не пожелал исповедаться, поэтому трое священников вышли на крыльцо церкви, провожая взглядом людей. Вдруг вдалеке Леон заметил знакомый автомобиль. Он быстро приблизился к воротам, из него вышел знакомый человек.       — Кажется, кто-то опоздал на службу, — с улыбкой заметил Роберто.       — Не думаю, — сразу ответил Маттео, замечая взгляд, направленный на рядом стоящего Леона.       И правда: человек помахал Леону и поспешил в их сторону.       — Я отойду, — тихо сказал падре и пошёл навстречу мужчине.       — Доброе утро! — сказал Лука, подходя к нему.       — Доброе утро, следователь Кавалли, — священник обескураживающе улыбнулся. — Вы немного припозднились, служба только что закончилась.       — Я не на службу, я к Вам, — серьёзно проговорил Лука.       — Что ж, тогда я весь Ваш.       От этой слегка двусмысленной фразы Лука чуть покраснел, но не подал виду. Они отошли в сторону, освобождая дорогу ещё уходящим людям.       — Падре, тут такое дело… не знаю, как кратко обрисовать ситуацию, но мне нужен совет. Сегодня утром я получил телеграмму от своей старшей сестры, она прибывает в Пистойю и собирается остановиться у меня. Это всё звучит замечательно, если бы не два больших НО. Первое: она недавно схоронила мужа и будет говорить лишь об этом, а у меня и без этой смерти хватает расстройств; и второе: мы не очень ладим. Вернее, она воспринимает меня, как 15-летнего мальчишку, всё время тискает и сюсюкает… — последние слова дались ему крайне тяжело, и теперь он окончательно залился краской от неловкости.       Глядя на это, Леон не мог не умилиться — настолько очаровательно сейчас выглядел этот вечно суровый следователь. Лука перевёл дыхание и вновь заговорил:       — Я понимаю, звучит странно, но мне нужен совет: что мне с ней делать?       — С кем? — раздался голос за его спиной.       — Вот же дьявол… — едва слышно произнёс Лука и повернулся в направлении женщины. — Привет, Моргана.       — Лука! — эффектная прихожанка бросилась на шею следователю. Тот нелепо приобнял её, умоляюще взглянув на Леона.       Наконец, Моргана отпустила брата и повернулась к священнику.       — Я искала Вас, падре, а Вы тут, с моим братом. Вы знакомы?       — Да, так уж вышло, — сухо бросил Лука, сведя брови вместе.       — Интересно видеть тебя в таком месте, ты же ненавидишь церкви, — женщина лавиной обрушилась на голову совсем не готового к её приезду Луки.       — Я же сказал: так вышло. — Всегда спокойный с ним, Лука на глазах Леона превратился в грозовую тучу.       Моргана лишь засмеялась в ответ. Да, это была она. Женщина, рассказавшая о гибели мужа. Женщина, сверлящая его взглядом половину службы. Сестра Луки Кавалли.       — Ты не представишь нас? — спросила она брата, глядя Леону в глаза.       Лука тяжело вздохнул и нехотя заговорил:       — Моргана, это священник местной церкви, падре Леон Барбьери; падре, это — моя старшая сестра Моргана Ричи.       — Рада знакомству, падре Леон, — она кокетливо протянула ему изящную кисть для рукопожатия.       — Взаимно, — хладнокровно ответил Леон, равнодушно пожав её руку.       Женщина заметила это и слегка скуксилась. Было видно, что она не привыкла к равнодушному отношению противоположного пола. Однако маска обольстительницы не сползла с её лица, и она мягко продолжила:       — Лука, как насчёт того, чтобы пригласить падре Леона сегодня к нам на ужин?       Вопрос повис в воздухе. Мужчины переглянулись. Странно, но во взглядах друг друга они могли прочитать интерес к столь внезапному предложению. Лука поспешил сказать:       — Я нисколько не против, если падре не откажет нам в удовольствии посетить мой скромный дом.       — Я… — Леон замешкался на секунду, не сводя глаз с Морганы. Что задумала эта женщина? — Я с радостью приму ваше предложение.       — Чудно! — Моргана подпрыгнула, как ребёнок, и перевела святящийся взгляд на брата. — Лука, ты слышал?       Он не ответил. Его взгляд пересёкся со взглядом Леона. Непонимание. Смущение. Интерес.       Странная сцена.

СССР, Истра, Московская область, 1941 год

      Дружба Ипполита и Ксюши приняла цикличный характер. Отношение Ипполита к ней всецело зависело от настроения. Он попеременно испытывал к ней то раздражение, то влечение. Они могли гулять после школы несколько дней подряд, а затем несколько дней подряд не обмолвиться ни словом кроме «привет». Они больше напоминали двух взрослых, состоящих в сложных отношениях, то расстающихся, то сходящихся снова, но никак не походили на двух детей. Учителя постепенно привыкли к тому, что у этой парочки лучше не интересоваться, почему вдруг они «поссорились» и не разговаривают. Свита Ксюши тоже потихоньку сменила гнев может и не на милость, но, по крайней мере, на нейтралитет. Лишь однажды мальчишка из её компании спросил, почему у Ипполита такая дурацкая фамилия.       — Твой отец что, пишет иконы в подвале?       За что справедливо получил в нос для профилактики и больше не совал выпирающий обонятельный орган куда не следует.       Но настоящим другом, о котором мечтал мальчик, он так и не обзавёлся. Все одноклассники казались ему ещё большими детьми, чем были на самом деле. С ними было не о чем поговорить, все постоянно дурачились, цепляли друг друга, считая, что это весело. Ипполита подобное не интересовало. Он впервые почувствовал, что ему не хватает отца. Он всё чаще стал вспоминать, как они вместе допоздна засиживались в его кабинете и разглядывали инструменты, листали огромные старые пыльные энциклопедии. Отец был ему другом, пусть и короткий промежуток времени. Он появился именно тогда, когда был нужен. Трёхлетним ребёнком, например, Ипполит не ощущал в нём необходимости, а позже был бесконечно благодарен отцу за внимание, хоть и сам не понимал, что испытывает именно чувство благодарности. Бабушка много времени проводила на подработках, вкалывая для единственного внука и его будущего. Иногда она торчала во дворе с соседками или ходила к кому-то в гости. Ипполит всё чаще оставался один дома. Он яро искал себе увлечение. Перерыл все книги в доме, но были всякие женские романы, пара книг о приключениях, которые он быстро прочитал, не испытав особого интереса; какие-то руководства по содержанию огорода, выращиванию комнатных растений; несколько детективных историй. Последние понравились Ипполиту, и он попросил бабушку купить ещё немного книг такого жанра.       — Не рановато ли тебе, внуча? Может, вместе сходим в книжный, и ты выберешь что-то более подходящее по возрасту?       Но в книжном Ипполит выбрал пять книг в жанре «детектив». Бабушка не стала перечить выбору внука и купила книги. Все они закончились через неделю. Всё свободное время мальчик, не поднимая головы, читал детективные истории Сидни Шелдона, Рэймонда Чандлера, Эдогавы Рампо, Джо Алекса и даже Агаты Кристи. Это было одной из причин, по которой в их отношениях с Ксюшей наметилась очередная «молчанка». Бабушка очень радовалась тому, что внук читает и вообще нашёл для себя что-то интересное. Только однажды, когда она делала генеральную уборку, находка в комнате Ипполита повергла её в лёгкий шок.       — Внуча, подойди, пожалуйста, — позвала она мальчика, когда тот вернулся из школы. — Мне бы очень хотелось, чтобы ты объяснил это, — женщина наклонилась, запустила руку под кровать и извлекла из темноты динозаврика, который больше не сидел на постели, как обычно. Только вот игрушка была буквально растерзана: конечности болтались на ниточках из ваты, живот был вспорот и выпотрошен, вырванные глаза упали к её ногам. — Что у тебя здесь произошло?

Италия, Пистойя, 1972 год

      Леон вошёл в гардеробную и с видом соиздателя исторического шедевра принялся раздумывать над тем, какую рубашку выбрать к ужину. Он был приглашён к 19 часам, оставалось ещё немного времени в запасе, но медлить было нельзя. Леон надел классические чёрные брюки на ремне, тёмно-синюю рубашку, слегка распахнутую в воротнике, и накинул чёрный пиджак. Спустившись вниз, он застал товарищей за оживлённой беседой.       — Леон, давай к нам, у нас тут твой любимый грушевый чай.       — Простите, не могу, у меня планы.       — Идёшь на свидание? — лукаво спросил Роберто.       — Судя по всему, с той красоткой. Мы ви-и-идели тебя с ней, — мерзким тоном протянул Карло.       — Он одет слишком изысканно для свидания, — вновь подметил Маттео. — Думаю, это встреча с близким другом.       — Другом? — переспросил Леон и задумался. — Другом. Да, возможно, — и, загадочно улыбнувшись, направился к выходу. — Хорошего вечера, господа.       — И тебе, — почти хором отозвались мужчины.       Дом Луки находился примерно в 12 километрах от церкви, поэтому Леон отправился на автобусную остановку. Плавно покачиваясь в транспорте, он не переставал думать о том, что было на уме у Морганы, когда она так внезапно подала идею о совместном ужине. Леон не понимал её отношения к себе. Было ли это симпатией или простым любопытством, а, может, это всего лишь учтивость — оставалось лишь гадать. Выходя из автобуса, он был полон надежд получить ответ на этот вопрос.       Он без труда нашёл нужный дом — тот стоял прямо напротив остановки, оставалось лишь перейти дорогу — и шагнул в парадную. Дойдя до четвёртого этажа и остановившись перед нужной дверью, он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, успокаивая сердцебиение после подъёма по лестнице, и нажал на звоночек. Дверь почти сразу распахнулась, на пороге стояла Моргана.       — Леон, Вы пришли! Добрый вечер! Не стойте же на пороге, входите, — и, не дожидаясь его реакции, она схватила его за запястье, втаскивая в квартиру. Она была одета довольно вызывающе: ярко-красное платье выше колена, всё те же стрелки, густо подведённые красной помадой губы. У дверного проёма в кухню стоял Лука, прикрывая лицо ладонью от стыда. Когда он поднял на Леона глаза, тот прочитал в них чувство вины.       — Добрый вечер, следователь Кавалли, — первым поздоровался священник.       — Прошу Вас, просто Лука. Добрый вечер.       — Ну, тогда и я попрошу Вас называть меня просто Леон.       — Договорились, — губ Луки коснулась едва заметная улыбка. — Проходите на кухню, ужин готов.       Леон вошёл в кухню и сразу уловил прекрасные ароматы. На столе стояло огромное блюдо, накрытое крышкой; несколько салатов, блюдце с оливками, корзиночка с хлебом нескольких сортов, блюдо с сырами, три тарелки, столовые приборы, бокалы для вина. Лука взял первую тарелку со стола, открыл кастрюлю, стоявшую на столешнице, и принялся накладывать пасту Карбонара.       — Лука, давайте я Вам помогу, — Леон подошёл к нему почти вплотную.       — Да, Вы можете взять салфетки, они на полке, над моей головой.       Леону пришлось слегка завалиться в сторону Луки, чтобы взять стопку салфеток. Их плечи соприкоснулись на мгновение, Лука замер, но сразу продолжил накладывать пасту. Разложив салфетки на столе, Леон подал Луке вторую тарелку, забрав наполненную. Лука вдруг почувствовал, что ему уютно, спокойно. Но эти чувства быстро рассеялись, когда в кухню влетела Моргана. Странно, она — его сестра, Леон же абсолютно чужой человек, но именно с ним в его дом пришёл уют, а с появлением Морганы всё меркнет, приходят лишь раздражение и напряжение. Он боялся, что сестра может всё испортить.       — Ну, как вы тут? — кокетливо спросила она. — Ой, Леон, давайте я возьму у Вас тарелку, — она в своей манере не стала дожидаться разрешения и выхватила из рук мужчины порцию пасты. Лука сжал челюсть, пытаясь удержаться от злобных комментариев. Ему было стыдно за поведение Морганы.       Наконец, всё было готово к ужину. Женщина достала из холодильника бутылку вина и протянула гостю.       — Леон, будьте добры, откупорите бутылку.       — Конечно, — Леон при помощи заранее заготовленного штопора открыл вино.       — Позвольте мне, — она забрала бутылку и принялась разливать алкоголь. Когда она добралась до бокала Леона, он быстро накрыл его ладонью и премило улыбнулся.       — Простите, я не пью.       — Да ладно Вам, давайте выпьем за знакомство и прекрасный вечер, — чуть не захныкала Моргана.       — Простите, — повторил падре. — Мне не подобает, да и я не люблю алкоголь.       — Но мы никому не…       — МОРГАНА! — разразился Лука, всё это время терпевший из последних сил. — Прекрати немедленно!       — Но я просто…       — Довольно, Моргана! Хватит!       Воцарилось неловкое молчание, и Леон произнёс:       — Извините, мне жаль.       — Это я должен извиниться за свою недалёкую сестру, — сказал следователь, вставая. — Могу я предложить Вам сок или лимонад?       — Лимонад будет очень кстати, спасибо, — Леон широко улыбнулся, и на душе Луки воцарилось спокойствие. Ах, если бы эта ужасная женщина сейчас же куда-нибудь делась!       — Как ты можешь так говорить обо мне? — Моргана надула пухлые губки.       — Моргана, расскажите о себе, — поспешил сменить тему Леон и отвлечь её внимание от брата, которому её присутствие было явно в тягость.       — В исповедальне я уже упоминала, что работаю певицей…       — Тоже мне работа, — тихо буркнул Лука, садясь обратно за стол и ставя перед Леоном стакан лимонада. Тот ему мягко улыбнулся, задержав на нём взгляд на секунду, затем обратил внимание на Моргану.       — … обычно я выступаю в крупных ресторанах, часто бываю на светских мероприятиях, иногда в качестве живой музыки меня приглашают на свадьбы.       — А Вы сами живёте…       — О, я из Рима. Мой муж был довольно богат, он работал в банке.       — А как Вы с ним познакомились?       — Это было давно, — Моргана подпёрла ладонью щёку, мечтательно закрыв глаза. — Он приехал в Пистойю на сделку, красивый, молодой. Вечером он и его партнёры заглянули в местный ресторанчик, где я только начинала свою карьеру…       — Тоже мне карьеристка, — вновь пробурчал Лука, отпив вина.       На сей раз Леон не выдержал, широко заулыбался и учтиво прикрыл рот рукой, хотя Моргана всё ещё сидела с закрытыми глазами.       — … и там мы встретились, познакомились ну и закрутилось.       — Интересная история, — с едва натянутой улыбкой сказал Леон.       — Да, была. А Вы, Леон, как Вы стали священником?       — Ну, я просто очень разочаровался в жизни и внезапно нашёл успокоение в церкви.       — О какого рода разочаровании Вы говорите? — Моргана посмотрела на него, её серые глаза изучали его. Сейчас, глядя на неё, он видел, что между ними с Лукой было много общего, но только внешне. Характерами они нисколько не пересекались.       — Я о тех разочарованиях, о которых можно подумать в первую очередь, — Леон устало улыбнулся и отправил в рот вилку с пастой. — Господи, это потрясающе! Невероятно вкусно!       — Это Лука готовил. Он чудесный повар, хоть и скрывает это. У нас в семье никто толком не умеет готовить, так как весь талант предназначался Луке, — Моргана заливисто засмеялась.       Леон посмотрел на следователя сияющими глазами. Лука смущённо улыбнулся и отвернулся. Священник ещё некоторое время смотрел на него, затем погрузился в тарелку.       — Леон, а откуда у Вас этот шрам? — спросила Моргана, разглядывая его лицо.       — Я защищал одну прекрасную даму в молодости, сцепился с людьми бандитской внешности. Мне удалось отбиться от них и увести леди с поля боя, но этот шрам остался вечным напоминанием о том дне и о молодости, где я ещё был хоть немного счастлив.       Лука внимательно посмотрел на него, затем — на сестру. Было видно, что он негодует от её навязчивости и отсутствия тактичности, но он промолчал, лишь шумно вздохнув.       — А Вы, оказывается, романтик, — женщина сплела пальцы вместе, положила голову на тыльную сторону ладоней и хищно улыбнулась кончиком губ.       —Был когда-то, сейчас меня не интересует подобное, — в голосе Леона слышалась усталость. — Я слишком стар и разочарован для любви.       — Простите, а сколько Вам лет?       — 41.       — Старый?! — Моргана привстала с места с округлёнными глазами.       — Моргана, оставь Леона в покое, ты слишком навязчива.       Она опустилась на стул и замолчала, насупившись. Падре заметил, что на самом деле роль пятнадцатилетки больше подходит именно ей, а не Луке. И хоть сегодня она не сюсюкалась с ним, делала она это именно потому, что в душе была ребёнком, недолюбленным и требующим массу внимания. Это была проекция своих желаний на другого человека. Некоторое время они ели молча, затем обсуждали последние новости, приезд цирка. Моргана сказала, что у неё там есть знакомые, с которыми они завтра вечером встречаются в ресторане «Камелия». Она также пригласила Луку и Леона, но мужчины в один голос под разными предлогами отказались. Спустя примерно час Леон засобирался.       — Мне пора, уже поздно. Благодарю вас за столь чудесный ужин и приятные беседы.       — Так рано уходите? Может, побудете ещё немного?       — Моргана, это ты можешь спать до 12 и ни о чём не думать. Падре Леон — человек ранний, у него свой ритм жизни, который тебе незнаком. Не доставай.       — Что ж, а ты прав, братец, — она легонько ущипнула его за щёку и потрепала из стороны в сторону. — Хо-ро-шо.       Лука отмахнулся от сестры и встал из-за стола.       — Я отвезу Вас.       — Не стоит, Вы ведь выпили.       — Пешком отсюда далеко, автобусы уже не ходят. Я Вас отвезу, — повторил Лука, выходя из кухни. Он взял ключи от машины, обулся и бросил через плечо Моргане. — Скоро буду, убери со стола.       — Будет сделано, следователь Кавалли! — наиграно пропела женщина.       Лука сделал привычный жест рукой, коснувшись лба, Леон улыбнулся, накидывая пиджак.       — Всего доброго, Моргана, спасибо за вечер. Ещё увидимся.       — До свидания, Леон, была рада знакомству.       Мужчины спустились по лестнице в тишине, вышли из парадной и подошли к машине. Остановившись у пассажирской двери, Леон сказал:       — Лука, я всё ещё думаю, что это плохая идея, Вы пьяны. Давайте я возьму такси.       — Я не пьян. Ехать несколько минут, а я выпил всего два бокала.       — Тем не менее, это может быть опасно.       — Падре Леон, я прекрасно понимаю, что, садясь за руль в этом состоянии, несу ответственность не только за себя, но и за Вас. Доверьтесь мне, я доставлю Вас в целости и сохранности.       Леон ничего не ответил, лишь молча сел в машину, показывая своё доверие. Лука улыбнулся, сел рядом и завёл машину. Они поехали. Какое-то время ехали в тишине, затем следователь подал голос:       — Простите за мою сестру, мне ужасно стыдно.       — Что Вы, Лука, не извиняйтесь. Моргана — женщина, скажем так, на любителя. Но с ней интересно.       — Мы не виделись… сколько? Почти 3 года. Я думал, она хоть как-то изменится, повзрослеет, но даже смерть мужа не смогла унять её пыл.       — Пыл — это уж точно, — по-доброму засмеялся Леон. — Поверьте мне, Моргана далеко не самая худшая сестра.       — Но и не самая лучшая, — горько заметил Лука.       — Не переживайте, идеальные родственники — это всегда, как минимум, странно, неестественно. И обычно никогда хорошо дела с такими родственниками не заканчиваются.       — Вы правы, — вздохнул Лука, поворачивая руль и подъезжая к воротам церкви. На верхнем этаже горел свет в нескольких окнах.       — Спасибо Вам за вечер, это было неожиданно, но здорово, — Леон почему-то не спешил выходить из машины, хоть и стал прощаться.       — Да, хоть Моргана и взбалмошная женщина, но, если бы не она, этого вечера бы не состоялось. Не поймите неправильно, я просто сухарь, который сторонится людей.       — Не нужно оправданий, Лука, я понимаю, да и сам такой же. Поэтому общение и проведённое время с людьми, подобными Вам, особенно приятны, — улыбнулся Леон, поворачиваясь вполоборота и глядя на собеседника. — Ну, не буду Вас задерживать, ещё раз спасибо и доброй ночи.       Леон вышел из машины, хлопнул дверцей и медленно поплёлся вдоль ворот, ко входу, закинув пиджак на плечо.       — Вы ведь солгали Моргане, когда рассказывали о шраме? — раздался голос вышедшего из машины Луки.       Леон остановился, обернулся и дьявольски улыбнулся.       — Зрите в корень, следователь Кавалли. Что ещё я мог сказать прекрасной даме?       — Так в чём правда? — спросил Лука, оставаясь на месте.       — Правда в том, что в молодости я был тем ещё бандитом, занимался не самыми святыми вещами, вот и заработал этот шрам, — он несколько любовно коснулся рубца, рассекающего глаз. — Никакой я не романтик.       Лука усмехнулся, положив локоть на открытую дверь. Некоторое время он смотрел на силуэт Леона, затем с лёгкой улыбкой сказал:       — Такая история подходит Вам гораздо больше.       — Не знаю, комплимент это или укор, но…       — Скорее, комплимент, — ещё шире улыбнулся Лука. — Ну, теперь я не буду Вас задерживать. Доброй ночи, Леон.       — Доброй ночи, Лука. Будьте осторожны по дороге домой.       Священник развернулся и продолжил путь к дверям церкви, а следователь сел в машину и поехал домой.