Волчьи ягоды

Из дома он вышел, как только первые солнечные лучи пробились сквозь рассеянные бледно-голубые облака. Тяжесть охотничьего ружья за плечами вызывала противоречивые эмоции: с одной стороны внушая чувство защищенности, а с другой, тревожила уверенностью в том, что ему наверняка придется воспользоваться оружием в случае крайней необходимости. Выглядели ли они как звери, или чудовища, но в сущности это все ещё были люди, и мысль о том, что ему нужно будет стрелять в них, казалась Антону дикостью. Для него это было сродни стрельбе в безоружного человека. Рюкзак был почти пуст, если не считать спичек, скудного сухпайка и одной вещи, без которой этот поход, скорее всего, был в принципе невозможен. Когда Петров шагнул вверх по хлипкой стремянке, потянувшись рукой к почерневшему от времени распятью над порогом, он был уверен в том, что вот-вот порежется, точно так же, как мама, когда они только въехали в этот дом. Но, вопреки опасениям, этого не произошло. Несмотря на холод серебра, в руках крест ощущался каким-то неестественно теплым, словно пойманная в ладоши летящая искра от костра. Было немного страшно забирать его с собой, оставляя дом без защиты, но Антон точно знал, что всем этим зверям, включая Алису, был нужен именно он, да и родители вряд ли успеют вернуться до его возвращения. Прохлада ручья оседала на высокой осоке утренней росой, ещё не успевшей растаять под восходящими жаркими лучами, а ветви деревьев, напоминавшие длинные тощие руки с крючковатыми пальцами, нависали прямо над головой, так и норовя ухватить прямо за шиворот, как беспомощного котенка. Когда солнце уже почти было в зените, перед его взором предстала гнетущая картина пейзажа с черными крестами. Их мрачные силуэты-обелиски, возвышающиеся над разросшимся чертополохом и бурьяном, он заприметил издалека, но вблизи это зрелище выглядело ещё более удручающим. Сюда они с Ромой ездили каждый месяц – Петров ухаживал за могилой бабушки, а Пятифан навещал своего отца. Каждый раз он подолгу стоял у его могильной плиты, изредка говоря о чем-то, и никогда не забывая зажечь алую лампаду, попутно раскуривая сигарету, которую обычно клал на ближайший камешек. «Покойникам всегда надо давать прикурить, а то никакого покоя не будет.» Антон решил, что обязательно наведается сюда после того, как вернется. Если вернется. С каждым шагом берег ручья становился все более крутым и извилистым, но Петров продолжал идти вперед. Казалось, что стоит ему отклониться от намеченного пути хотя бы немного, и ручей сразу исчезнет из вида, оставив путешественника плутать в непроходимом лесоповале. Время неумолимо приближалось к трем часам, но заветного просвета всё ещё не было видно, а спустя ещё пару десятков минут Антон понял, что его часы уже давно стоят на одном месте. Списывать это на неисправность новой батарейки было бессмысленно, так что он просто продолжил идти дальше, игнорируя странную аномалию. Когда среди тьмы деревьев показалась открытая местность, казалось, что прошла уже целая вечность. Едва шагнув на широкую поляну, Петров на пару мгновений прикрыл глаза, ослепленный ярким солнцем над головой. На ней, по разные стороны друг от друга, стояла пара каменных столпов, высотой примерно под пять метров. Подойдя к одному из них, Антон заметил на холодной поверхности орнамент из вырезанных узоров, покрывающих камень словно ажурная паутина. Знак в центре изображал пару плавных изгибов, напоминавших танцующие языки пламени, в центре которых был изображен идеально ровный круг – душа этого черного огня. Он уже видел этот символ раньше, на одной из иллюстраций в книге, но разгадать его значение исследователям так и не удалось. Наверняка символ был каким-то образом связан с Хозяином Леса. Вокруг было совершенно пусто, а привычные звуки щебетания птиц и шороха еловых лап не выдавал совершенно ничего подозрительного, так что Антону не оставалось ничего другого, кроме как ждать. Ближайшее заваленное дерево показалось весьма удобным местом для отдыха, но стоило ему присесть на поросшую мхом заваленку, как глаза начали закрываться сами собой. Навалившаяся в один момент усталость разлилась по телу жидким свинцом, вызывая лишь одно желание – подремать хотя бы пару минут. Чем сильнее Антон пытался сопротивляться этому чувству сонливости, тем гуще становилась тьма перед глазами. Проснулся он лежа на земле, от громкого настойчивого шелеста, похожего на шорох сухих листьев, подхваченных осенним холодным вихрем. Небо над головой было таким черным, что даже звезды казались лишь крошечными беловатыми точками, но заливающий все вокруг лунный свет сиял ярче, чем уличный фонарь. Явно ощущая чужое присутствие, Петров поспешил подняться на ноги, с трудом подавляя внутреннюю тревогу. Он сразу понял, что на самом деле это был вовсе не шелест, а шепот. Десятки, нет, сотни пар глаз неотрывно смотрели на него с неподдельным трепетом. Тут были все от мала до велика – крошечные сычики глядели из под густых лап елей, а бурые медведи, привстав на задние лапы, с любопытством принюхивались, неотрывно следя за диковинным пришельцем. Казалось, что все звери словно чего-то выжидали. Но чего именно? Присмотревшись внимательнее, Петров заметил тех самых созданий, которые своим ужасающе-омерзительным видом походили на Сову. Олень с человеческим лицом, напоминавшим скорее бледный череп, уставился прямо на Антона своими черными глазами, почти ввалившимися внутрь неестественно широких глазниц. Среди стаи кабанов один выделялся ростом на фоне сородичей, имея животное тело с непропорционально длинными человеческими конечностями. Чем больше Петров вглядывался в разношерстную толпу, тем чаще ему на глаза попадался кто-то из ужасающих гибридов, выглядящих порой настолько отвратительно, что хотелось забыть о всякой жалости и прикончить мерзкое создание прямо на месте. Неожиданно шепот умолк, словно по команде. Антон буквально затылком почувствовал, что сзади кто-то есть, но прежде чем он успел обернуться, из-за спины послышалось громкое «Бу!». Конечно, это был никто иной, как Алиса. Едва увидев её, Антон тут же зажмурился, испытав прилив колкого смущения при виде обнаженной девичьей фигуры. Похоже, плутовка ожидала именно такой реакции – румянец на его щеках заставил её звонко рассмеяться. — Батюшки, покраснел как помидор! Смотри в обморок не грохнись от испуга! – хитрые глаза поблескивали в прорезях маски шальными огоньками, как угольки в догорающем костре. Недолго думая, Петров схватился за ружье, направив его прямо на девушку. — Зубы мне не заговаривай. – прямо сейчас ему стало совершенно наплевать на высокие моральные принципы, отчаянно твердившие о том, что направлять оружие на беззащитного человека, пускай даже отъявленного злодея, было совершенно не правильно. – Я пришел, как договаривались, так что советую отпустить Рому, пока я не перестрелял вас всех. — Ох, боюсь, боюсь, – Алиса отшатнулась, обхватив себя руками в обманчиво-беззащитной позе, не переставая хохотать. – Глупый-глупый зайчик. А ведь Ромочка так сильно надеялся, что тебе хватит ума не появляться здесь. Но, раз уж ты все-таки пришел, значит так тому и быть. Где-то вдалеке раздался протяжный надрывный вой, и звери позади мигом расступились. Покрепче перехватив в руках ружье, Антон взглянул вперед, ожидая увидеть перед собой Хозяина Леса, главного героя его детских кошмаров, но вместо громадной рогатой фигуры он заметил стремительно приближающийся темный силуэт. В эти мгновения, отделяющие их друг от друга, Петров почувствовал, как внезапное осознание обрушилось на него, прямо как сугроб, свалившийся на голову с еловой ветки. Он вспомнил волка, которого повстречал на дороге в первый день, кадры с кассеты, кровавый обряд… Рома действительно не умер тогда. Он лишь принял перерождение, превратившись в того, о ком говорилось в легендах древних северных народов. — Рома. – только и успел одними губами прошептать Петров, прежде чем волк сбил его с ног, повалив на землю. Боль в ушибленном затылке и плечах, придавленных огромными лапами, ненадолго отрезвила его, но как только его взгляд встретился с почерневшими от злости глазами зверя, Петров почувствовал себя беспомощной добычей, загнанной в угол свирепым хищником. В тот вечер, в слабой лунной дымке эти глаза показались темными омутами, но теперь, находясь так близко к рычащему волку, Антон отчетливо видел их цвет. Именно в эти карие глаза Петров когда-то без памяти влюбился. В свирепом взгляде не было совершенно ничего человеческого, только дикая необузданная ненависть. — Рома. – вновь позвал его Антон. Ответа не последовало. Волк щелкнул зубами, грозно зарычав и опасно приблизившись к его лицу. Вопреки инстинкту самосохранения, самой сильной эмоцией в этот момент был вовсе не страх неминуемой смерти, а отчаяние. За пару секунд перед глазами Антона промелькнула вся их жизнь, все те моменты, когда они с Ромой были только вдвоем, даря друг другу так много теплой ласки, и одна только мысль о том, что все это разрушил именно он, заставляла Петрова испытывать самую сильную муку, с которой не могла сравниться даже боль от хватки когтистых лап, под весом которых кости едва не начинали трещать. — Прости меня, – прохрипел Антон на выдохе, чувствуя, как слезы сами собой катятся из глаз. Обида и злость на самого себя душили мертвой хваткой, пока сердце заходилось в бешенном темпе. – Я правда заслуживаю смерти. Он торопливо зажмурился. В последние секунды своей жизни ему хотелось лишь вспоминать любимый взгляд, а не смотреть на то, как пасть с острыми клыками разверзнется прямо перед его лицом. Это мучительное ожидание длилось, казалось, целую вечность, но болезненная агония все никак не наступала. Антон все же решился открыть глаза – стоило их взглядам встретиться вновь, как он все понял. В памяти неожиданно возникла та самая сцена из «Красавицы и Чудовища», любимого Олиного мультфильма, когда волшебный поцелуй Белль спас чудовище от смерти и рассеял злые чары. Но, в отличие от сказки, в реальности все обстояло более прозаично: не было никакого волшебного свечения и залпа блесток, просто Ромин взгляд теперь был вовсе не звериным, а человеческим. В нем читался страх, неверие и мучительное раскаяние за то, что он собирался сделать всего минуту назад. — Чего медлишь? – возмущенный голос Алисы прервал царившую между ними тишину. – Давай уже, заканчивай с ним! Рома злобно взглянул в её сторону, вновь переведя взгляд на Антона, едва заметно кивнув в сторону леса. Петров сразу понял его намек, набрав в грудь побольше воздуха перед финальным рывком. Дальше все было как в замедленной съемке – Антону казалось, что он сам буквально застыл в моменте, смотря на то, как Рома одним широким прыжком преодолел разделявшее их с Алисой расстояние, навалившись сверху и уже готовясь вгрызться в лебединую шею. Но сделать это ему помешала невесть откуда взявшаяся Сова, спикировав камнем вниз. Она впилась когтями в широкую волчью спину с твердым намерением разорвать беззащитную плоть на лоскуты. Вскочив на ноги, Антон схватил с земли ружье. Пламенный порыв был резко отброшен в сторону, поскольку борьба в любом случае оказалась бы не равной. Рома понял это гораздо раньше него, и именно поэтому велел убираться как можно скорее. Прежде чем ринуться прочь, Петров в последний раз обернулся. Принявшая свое истинное лисиное обличье Алиса с трудом улизнула из удушающего захвата, скалясь и отпрыгивая в сторону, чтобы быть как можно дальше от разъяренного волка. Рома все ещё пытался скинуть с себя пернатую нечисть, пока замершие неподалеку звери начинали подтягиваться все ближе, плотным кольцом окружая сцепившихся между собой хищников. Сердце Антона буквально разрывалось от боли при мысли о том, что ему нужно было вновь оставить любимого на произвол судьбы, но другого выбора у них не было. Он бежал вперед, не разбирая дороги и не чувствуя боли от хлестких ударов длинных веток прямо по лицу. Водная гладь ручья блестела вдали серебряным блюдцем, служа единственным надежным ориентиром. Зашкаливающий адреналин, подстегиваемый гулким шорохом где-то совсем рядом, не позволял замедлиться ни на секунду. Буквально чудом Антону удалось сохранить равновесие на мокрых камнях, едва не потеряв очки. Утроба леса разразилась леденящим кровь воем, пробирающим до самых костей и заставляющим невольно припадать к земле. Петров проигнорировал дрожь в подкашивающихся коленях, продолжив спешно двигаться вдоль ручья по протоптанной тропе. Во тьме каждый торопливый шаг давался с трудом, Антон то и дело спотыкался о торчащие коряги, но в последний момент успевая выставить руки вперед. Спустя какое-то время его ладони начали кровоточить от глубоких ссадин, но Петров и не думал останавливаться, все ещё чувствуя навязчивое присутствие кого-то неподалеку. Он не знал, как долго длилась эта погоня, но этот обратный путь был гораздо короче, чем утренний маршрут. Тут же совершенно некстати вспомнились замерзшие минуты на электронных часах вместе со странной сонливостью, свалившей его с ног за считанные секунды. Стоило желтому пятнышку света показаться вдали, как гомон преследовавших его шагов стих. Однако вглядываться назад, в безвозвратную черноту, Антон совершенно не горел желанием, словно боясь, что она с легкостью сможет затянуть его обратно. Четкий силуэт ивы придал ему сил для того, чтобы на последнем издыхании добраться до освещенного участка крутой дороги, резко петляющей в противоположном направлении от леса. Несмотря на то, что на дворе стояла глубокая ночь, где-то в отдаление между домов виднелась парочка бредущих силуэтов. Ещё никогда в жизни Антон не был так сильно рад встрече с незнакомыми забулдыгами, которые, в свою очередь, смотрели на самого Петрова совершенно дикими глазами. Ну ещё бы, если бы перед ним вот так вот посреди ночи из леса выскочил перепачканный в грязи пацан, с разбитыми коленями и ободранным лицом, Антон бы подумал, что он как минимум с катушек съехал, а как максимум грохнул кого-то и благополучно закопал на ближайшей опушке. Дома он рухнул на диван в гостиной буквально без чувств, очнувшись только, когда во входную дверь настойчиво постучали. Три гулких удара заставили Петрова подскочить на месте, потому что именно так обычно стучался только Пятифан. Словно прочитав его мысли, гость за дверью громко пробасил: — Тоха, не бойся, это я! Бросившись к выходу, Антон едва не запнулся о скомкавшийся ковер. Это действительно был Рома, точно такой же, каким Петров представлял его все эти годы, за исключением растрепанных, отросших до плеч волос и густой щетины. Кровоточащие длинные порезы украшали его предплечья словно темные отметины на шкуре тигра. Из одежды на нем были только потертые тренировочные, которые, судя по их неестественной чистоте, были позаимствованы с ближайшей бельевой веревки. Антон без лишних слов впустил его внутрь. Пока Петров был занят поисками аптечки, Рома расположился за кухонным столом, все ещё пытаясь прийти в себя после тяжелого забега. — У тебя пожрать есть? – спросил он у подоспевшего Петрова. Антон торопливо кивнул, слегка опешив от такой странной просьбы. Он ожидал услышать от него что угодно, начиная от гневных обвинений и заканчивая просьбами сразу поехать в ближайшую больницу. Поставив аптечку на стол, он накинул влажное полотенце на плечо, принявшись опустошать скудное содержимое видавшего виды холодильника. Рома накинулся на холодные котлеты с таким остервенением, будто до этого во рту у него не было ни крошки как минимум последние пару дней. — Может хоть подогреть? – робко предложил он при виде того, как Пятифан принялся уплетать позавчерашнее пюре прямо из кастрюли, зачерпывая съестные комки руками, прямо как дикие островитяне из телепередачи о путешествиях. Закончив с трапезой, Рома облегченно выдохнул, широко улыбнувшись. — Уф, сто лет ничего домашнего не ел. Привык уже одно сырое есть. — Рома, как ты… - Антон запнулся, не зная, с какого именно вопроса ему следует начать этот непростой разговор. – Как тебя вообще так угораздило? — В начале скажи, зачем ты сюда приехал. – грозно потребовал Пятифанов, смотря на стушевавшегося Антона так, будто собирался уличить его во лжи. — Чтобы увидеться с тобой. Рома продолжал неотрывно смотреть в его глаза ещё несколько долгих минут, размышляя о том, стоит ли ему рассказывать бывшему другу всю правду. Антон решил пока что повременить с расспросами, занявшись обработкой его ран. Самыми глубокими оказались порезы от когтей на спине, оставленные разбушевавшейся Совой. — Тебе бы к доктору. Порезы глубокие, нужно зашивать. Пятифанов отрицательно мотнул головой, выйдя из задумчивого транса. — Знаешь, а я ведь тебе не поверил тогда. Ну, помнишь, мы все втроем первый раз по грибы ходили, и ты нам признался, почему в самый первый день в чащу умотал. Рассказывал про гараж, про каких-то там зверей, про Алису эту, чтоб её. – Рома зло стиснул зубы, пытаясь игнорировать свою неприкрытую ненависть к лисице, продолжив уже более отстраненным тоном. – Я то решил, то ты так прикалываешься, хочешь смеха ради побольше жути нагнать, чтобы потом за елкой заныкаться и нас напугать. Его совсем не веселая усмешка заставила Антона невольно поежиться. Судя по всему, дальнейший рассказ обещал быть долгим и напряженным. — Лучше бы оно так и было.

***

Порез был глубоким, а кровь все никак не останавливалась. Ею был испачкан деревянный пол и помятая джинсовка, но ему уже было наплевать на подобные мелочи. Веревка – только она имела значение. Пока Рома искал её, он успел порезать ладонь о неаккуратно загнутые гвозди, вбитые в сломанный ящик комода. Откуда он вообще знал, как именно нужно было затягивать злосчастную петлю? Может быть кто-то из приятелей по бутылке рассказал. Прежде чем шагнуть на проржавевшую стремянку, Рома осторожно снял любимый перстень, когда-то подаренный ему Антоном. Хотел аккуратно положить его на стол, но дрожащие руки совершенно не слушались. Создавалось ощущение, что пока перстень был с ним, Петров каким-то образом мог видеть все то, что он творил, и от этого становилось ужасно стыдно. Но даже чувство вины не могло заставить Пятифана отказаться от задуманного. Встав на первую ступеньку, он вдруг отчетливо услышал чей-то шепот. Тихий, но настойчивый, он звал его по имени, маня прочь из душного гаража. Не веря в то, что все это может быть реальностью, а не отголосками гуляющего в крови хмеля, Пятифан осторожно выглянул наружу. Все тот же заурядный гаражный кооператив, та же смурная серость прошедшего ливня. Обманчиво сладкий голос не смолкал, маня к себе все ближе и ближе. Ноги сами собой понесли его туда, откуда раздавалась эта русалочья песня. И вот что странно – с каждым торопливым шагом его тело будто бы наполнялось приятной пустотой, забирающей всю ту тяжесть, которая копилась в нем последние годы. Высокая трава шелестела под ногами, пока голова становилась пьяняще легкой, а за спиной будто вырастали крылья. Чем гуще становились заросли леса вокруг, тем сильнее Роме хотелось продолжать вперед без остановки, чтобы вдыхать и чувствовать эту свободу как можно дольше. Остановился он только завидев перед собой девицу в лисьей маске. — Что, понравилось? Конечно понравилось, по глазам вижу. Зажмурившись, Пятифан ущипнул себя за локоть, проверив, насколько реальна вся эта картина перед глазами. Точно не сон. — Что ж ты такой малодушный? Чуть нос повесил и сразу в петлю. Разве тебе не охота пожить вот так вот, как сейчас? Рома не успел и рта открыть, как лисица тут же продолжила за него. — Легко и свободно. Без всякой боли. Без боли? Да как такое вообще возможно? — Приходи сюда завтра ночью и все узнаешь. Она ловко юркнула за ближайшую сосну, исчезнув, словно юркий мотылек, к которому Рома едва успел протянуть руку, чтобы сжать в ладони и узнать, насколько реальной была эта девица. Он поплелся домой, совсем позабыв про открытый гараж, ведь с того момента все его мысли были заняты одной только лисицей. А воспоминания о блаженной эйфории напрочь стирали все остальные, даже самые сильные желания. То утро Рома впервые за долгое время смог начать без стакана портвейна, так что под конец дня он уже не мог думать ни о чем другом, кроме грядущей ночи. Её шершавые ладони легли на его плечи, оплетая навязчивыми касаниями, пока блики рыжих языков костра отражались от высоких каменных столпов. Бурлившее в котелке варево пахло чем-то кислым, но когда девушка поднесла ему деревянную плошку, до краев заполненную мерзким отваром, Пятифанов выпил все до последней капли, лишь после почувствовав его невыносимо горький вкус. А после была только темнота, которую он наивно принял за желанную смерть. Но это было даже близко не похоже на ту самую абсолютную блаженную пустоту, поскольку через какое-то время Рома почувствовал боль, которая была вовсе не метафорической, а более чем реальной. Словно кто-то растягивал его тело в разные стороны, желая выжать как мокрое банное полотенце. Это был совершенно новый уровень агонии, который могут испытать только те, кому не посчастливилось попасть под летящую на полной скорости фуру. И облегчить её не было совершенно никакой возможности. Именно в тот момент до Ромы, наконец, дошло такое простое, но в то же время бодрящее осознание – он хочет жить. Отчаянное желание отпечаталось на веках ярким пламенем, заставляя распахнуть глаза и поднять взгляд на ослепительные белые небеса над головой. А после наступила жизнь, но совсем не та, о которой говорила чертова плутовка. Да, он почти перестал мучиться душевными проблемами, тянущими за собой след из болезненных сожалений, просто потому что все его стремления теперь сводились к сводящему с ума голоду. По началу одна только мысль о том, чтобы подкрепиться трупом умершего лося, вызывала естественную тошноту, но его звериная часть была в корне не согласна со столь глупыми человеческими условностями. Спустя какое-то время Рома уже и не помнил каково это – ходить на двух ногах и говорить с кем-то, кто мог ответить. Все немногочисленные сородичи, такие же наивные страдальцы как и он, сторонились одного из самых опасных лесных хищников, а о возвращении обратно в поселок не могло быть и речи. Слишком много херни он натворил, чтобы вот так вот просто прийти в отчий дом и пытаться начать все заново. Его место здесь, в темной чаще, где все заботы сводились к банальному выживанию, не требовавшему лишних раздумий и переживаний. Хотя однажды Пятифанов все-таки захотел вспомнить былое. Украсть у туристов швейцарский нож было проще простого: их компашка бросилась врассыпную, едва завидев силуэт приближающегося волка. Смотрясь в игристую гладь ручья как в зеркало, он возился с отросшими волосами, обрезая их почти под ноль. С бородой пришлось возиться дольше, зато после примитивных косметических процедур он стал выглядеть более менее сносно, но проблему с затекшим языком, будто приклеевшимся к небу, это совсем не решало, и вскоре, как по року судьбы, рядом появилась лисица. Её бледная нагота неприятно резала глаза, заставляя отводить взгляд. — Не скучай, Ромочка, – проворковала плутовка, устраиваясь под высоким дубом рядом с Пятифаном, – Лучше посмотри, какой сегодня прекрасный денёк. — Такой же как всегда. – буркнул он в ответ, демонстративно отворачиваясь на бок. Трава щекотала обнаженную кожу, и через пару минут к этому ощущению присоединилась щекотка от прикосновений тонких пальцев. Она ловко выводила замысловатые узоры на крепкой спине, пока Рома не перехватил её руку. — Ты что делаешь? — А разве не ясно? – лиса задорно подмигнула, придвинувшись как можно ближе. – Или тебе все нужно на пальцах объяснять, как маленькому? Тогда он сжал тонкое запястье с такой силой, что Алиса не смогла сдержать болезненного шипения. Она извернулась, мигом подскочив на ноги, и смотря на Рому с нескрываемым пренебрежением. — Ну и сиди тут один как дурак, пока рак на горе не свистнет. Все равно твой Тошенька к тебе больше не вернется, как не мечтай. — Откуда ты… – прежде чем он успел договорить, девушка ускользнула в ближайшие кусты. С той поры Рома затаил на неё обиду не только за наглый обман, но и за гнилой язык, с которого как ни странно, не капал змеиный яд.

***

— Не знаю, сколько времени прошло. Там, в лесу, каждый день за два идет. – голос Ромы действительно звучал как-то глухо, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом. — Тебя не было год. – пока что Антон не хотел мучать его вопросами, но кое-что все-таки не давало ему покоя. – Скажи, а те, кто ни на зверей, ни на людей не похожи, они вроде как не до конца обратились? Или нет? Пятифан помрачнел ещё сильнее, торопливо взглянув в сторону окна, как будто боялся, что кто-то из этих самых монстров может подслушивать их прямо сейчас. — Это те, у кого чердак уже совсем потек. – видя вопросительный взгляд Антона, он попытался объяснить более понятно, – Понимаешь, такой молодняк, как я, это одно, а вот те, кто обратился уже давным давно, со временем начинают вообще забывать каково это – человеком быть. А вспомнить никак не могут. Помнишь, Олька как-то решила все семь цветов пластилина смешать, потому что думала, что радуга получится? Вот тут то же самое, вроде и не человек, и не зверь, а что-то между, и назад вернуться уже никак. — Значит и с Совой то же самое? – это звучало скорее как риторический вопрос, поскольку все и так было ясно. — Ага. Чтоб её, блять, черти в аду драли, Сову эту. Подрала меня, конечно, не слабо. Ну ничего, теперь-то я точно помирать не собираюсь. — Так я тебя и не отпущу теперь. – серьезно предупредил его Антон, в ответ на что Рома слегка улыбнулся. Этот невинный жест внушил Петрову надежду на то, что ещё не все потеряно.