Как удалить 20 век?

Домой он конечно же не собирался. В четырёх стенах своей квартиры Москва проводил минимум времени, отчего там никогда не устанавливался домашний уют. Но это не главная причина, почему он не возвращался. После подобных разговоров сложно было взаимодействовать как раньше. Обоим приходилось видеть сожаление в глазах партнёра и сожалеть самому, делать вид, что все нормально, или по крайней мере хотя бы пытаться. Разногласия в отношении РСФСР, а позже СССР привнесли немой раздор в их не так давно установившиеся особые отношения. Саша знал, что не ему учить первопрестольную столицу управлять государством, тем более, когда сам не смог удержать власть. Он молчал хоть и был очень обеспокоен, в особенности тем, что происходило с Михаилом. Даже сам Московский волновался, но где-то глубоко внутри, отчего не догадывался о причинах появления какой-то сдавленной тревоги, так странно затесавшейся между жестокостью и жаждой власти. После их с Ленинградом разговора это некогда мелкое, усыпленное чувство дало о себе знать, больно скребясь о грудную клетку. В попытках утопить "мелкого паразита" в работе Москва провел ещё несколько часов сначала в кабинете, а потом и вне его, но все было безуспешно. Тем временем Северная Пальмира мысленно пытался найти решение своих проблем в истории и литературе, но ни одна книга не могла бы дать ему ответ. Да и что толку, если теперь в его академии будут учить переписанную кем-то историю? Что толку, если цензура душит своими мерзкими когтистыми лапами гениальных авторов, чьи произведения возможно уже никогда никто не прочтет? Но Михаил, как бы противоречиво это ни было, стал не только причиной волнения, но и отдушиной в утягивающих с головой неприятных мыслях. Попутно осматривая все улицы, каждый уголок, мимо которого проходил, Ленинград не мог не любоваться его любимой Москвой, даже если попадался самый невзрачный домишко. Осознание того, что уже стемнело как будто огрело его отрезвляющей пощечиной и заставило остановиться в удивлении. Александр не помнил ни пройденного пути, ни времени, ни мыслей, в которые был погружен все это время. В голову невольно пришла ассоциация с Родионом Раскольниковым, бессознательно бродящим по его улицам. — Да что же это такое?! — было произнесено с горечью и несколько громче сравнительно его привычного спокойного голоса. Волнение о происходящем пыталось вырваться наружу негодованием. Петербург почти всю свою жизнь был столицей. Когда началась революция, всё начало выходить из-под его контроля, даже собственные действия. В своей же жизни он будто превратился из главного героя в наблюдателя. Он сорвался с места и побежал к дому Московского. Ему нужно увидеть Мишу. Прямо сейчас. Это казалось даже не желанием, а жизненно необходимой потребностью. Его бывший наставник такой мудрый, он точно знает, что делать. Знает же? В детстве Москва был его кумиром, и казалось, что он знает и умеет всё. С возрастом далекий и неприкасаемый идол становился всё ближе и приобретал человеческие черты. А человек (а в данном случае не совсем человек) не мог бы быть идеален и всемогущ. Он мчался не останавливаясь. К счастью, бывший Петроград, а ещё ранее Санкт-Петербург знал город и отлично в нем ориентировался, так что путь был кратчайшим и занял не очень много времени, хотя по ощущениям он бежал целую вечность. Уже приближаясь к дому, он заметил на крыльце Москву и остановился метрах в 10. Дыхание должно быть сбивчивым от бега, но он не дышал, будто вовсе не мог. Сердце пропустило удар. Он быстро взял себя в руки и пошёл ко входу в многоэтажку. Михаил сидел на лестнице, подперев голову руками, сжатыми в кулаки, а локти оставались на коленях. Столица все это время не сводил глаз с подошедшего. Его взгляд не был суровым, злым или раздраженным, не выражал и положительных эмоций, он наконец не выражал и безразличия или скуки. Миша просто... смотрел. — Миш? — осторожно зовёт его Александр. Москва не ответил, только поднялся и пошел к прихожей или же подъезду. Но, открыв дверь, он повернулся и спросил стоявшего на том же месте Сашу: — Ты идешь? Ленинград неуверенно проследовал за ним. Разговорчивость блондина уже лет десять как свелась на нет, но установившееся в лифте молчание давило сильнее, чем когда-либо еще. Кабина остановилась на полпути до нужного этажа — Михаил нажал на кнопку остановки. Рука Белокаменного больно хватает за плечо и разворачивает к себе. — Не делай так больше, — смотрит строго, но... взволнованно? Он не злился, а... волновался? Ленинград выглядит уставшим, но его лицо выражает самую искреннюю улыбку: — Конечно. Не буду.