Радость

Барух отвез Джой в пекарню. У рабочих был перерыв на обед; часть вышла есть на улице, на солнце. Мужчины курили, разворачивали завернутые в тряпки сэндвичи, доставали судки. Они здоровались, сопровождая слова коротким взглядом в глаза. Барух шел то слева от нее, то справа, и по тому, как он цыкал зубом, Джой знала, что они смотрели дольше — краем глаза или в спину, когда она проходила мимо, быстро, любопытно, воровато. Вот — идет женщина Ист-Эндского царя, Соломона кэмденского. Кобылице моей в колеснице фараоновой уподобил я тебя, возлюбленная моя. Прекрасны ланиты твои с бледным румянцем, веснушками покрытые; золотые подвески мы сделаем тебе с серебряными блестками. Джой выше задирала голову под шляпой. Ей Альфи Соломонс мерил серьги с бриллиантами, а она отказалась, смеясь. Бриллианты — это, конечно, хорошо; но даже хорошим вещам нужна мера. Мерой любви Альфи Соломонса была его страсть; мерой обладания — те серьги, которые он мог ей дать, и которые она не могла себе купить сама, и именно поэтому она их не взяла. Джой нашла Саула внутри, между бочек, где он мрачно сидел на табуретке, выставив раненую ногу вперед, и обмахивался буклетом со скачек. «Добрый день, Саул», - поздоровалась она. «Добрый день, мадам», - Саул церемонно приподнял кепи, обнажая лысину, обрамленную барашками седых курчавых волос. Говорили, что он работал в Париже и кроме того, что сводил несводимое в бухгалтерии, мухлевал за карточным столом, если удавалось ускользнуть от бдительного ока Альфи и за стол попасть. Джой точно знала о Сауле только то, что он родился в Марокко и смуглостью своей отличался от бледных русских и польских евреев, выделяясь даже на фоне евреев молдавских и украинских. «Это же не растяжение?» - спросила Джой, глядя на его сухую тонкую ногу в ботинке с развязанными шнурками. Баруха развел руками: «Передал как сказали». «Это потому что у тебя тыква вместо головы, юноша. И тыква довольно пустая. Теперь помоги мне снять ботинок, негоже утруждать мадам», - Саул сделал красивый, театральный жест, и Джой улыбнулась уголками рта. Ей захотелось присесть в шутливом книксене, но с людьми Альфи она себе этого не позволяла. Барух недовольно подошел и, морщась, принялся стаскивать ботинок. Когда ботинок спрыгнул с пятки, запахло потными ногами и чем-то еще, дурным, несвежим. Саул указал на распухший большой палец, сустав которого раздулся и покрылся красной сыпью. «Вот-с. Результат моего пристрастия к жирной пище, сладким винам и соленым закускам, - скромно сообщил Саул. - Прошу прощения за неудобства, доставленные вам этим... антуражем. Но болезнь королей немало измотала мне нервы. Дошло до того, что я не смог спать ни этой ночью, ни предыдущей». Баруха бросил ботинок Саула на пол и теперь с отвращением двигал его дальше от мешков с мукой. За мешками, особенно не скрываясь, из ящиков торчали горлышки бутылок с ромом, который Альфи гнал на задворках пекарни. Джой протянула ему саквояж и плащ. «Подержи». Когда Джой впервые привезли в пекарню, она чувствовала себя не в своей тарелке. Теперь она была в праве еще более священном, чем любовницы Альфи - единственного доверенного врача на все заведение, и это добавляло ей уверенности. Когда Барух забрал ее вещи, она подобрала юбку и села на корточки. Потрогала палец — он был горячим, при пальпировании сустава Саул морщился. «Уже случались боли и отеки раньше?» - дежурно спросила Джой. «Да, мадам. В феврале случился приступ болей, но прошел сравнительно быстро». «А до февраля?» «Примерно две недели назад палец так опухал, что я не мог завязать ботинок». «Злоупотребляете красным мясом, морепродуктами, вином или пивом?» - спросила Джой, уже зная, что услышит в ответ. Мясо, пиво и сладости — диета Альфи, как и всех местных мужчин. Сустав опух, солидно деформировав ступню, палец рядом с ним только начал припухать. Саул недоговаривал, опухание началось намного раньше и продолжалось несколько недель. Любое облегчение носило спорадический характер и не могло тянуться долго. «В первую очередь, нужно изменить диету, - сказала Джой, поднимаясь и вытирая руки об юбку. - Я сейчас вколю колхицин, он должен снять острые боли. Далее будете принимать самостоятельно, его можно заказать в аптеке в виде порошка или таблеток. Я выпишу». Джой сделала знак раскрыть саквояж, Барух подошел и подцепил замок ногтем, сунув ее плащ подмышку. Джой вытащила склянку со спиртом, скрутив крышку, брызнула на руки — спирт выплеснулся на землю, она стряхнула его с носка ботинка; потом вынула из саквояжа шприц и колбу с препаратом — зная работников пекарни, она держала наготове то, что могло пригодиться. Набирая шприц, Джой чувствовала, что на нее смотрят. Альфи Соломонс стоял, оперевшись локтями о низкую поперечную балку, и смотрел, как она работает. Джой бросила на него короткий взгляд и отвела глаза. В пекарне он никогда не прикоснулся к ней на людях, кроме как за талию или за локоть, и никогда не поцеловал, иначе как в щеку. У игры были правила: неписанные, они были знакомы всем. «Небольшой укол», - предупредила Джой. Саул перевалился на бок и приспустил штаны, открывая верх ягодицы. Джой промокнула кожу смоченной спиртом ватой и на отлете хлопнула ладонью с зажатым между пальцами шприцем. Барух, увидев Альфи, подобрался и вытянулся, выпустив плащ Джой из подмышки и позволив ему сползти вниз по руке на манер полотенца. «Будет немного больно», - сказала она во время ввода. Когда она выдернула шприц, Саул, кривясь, забрал у нее вату и прижал к ягодице всей ладонью. Он Альфи так и не заметил. «Если бы я был подагрой, я бы сбежал уже от одного этого укола», - сказал он, морщась и хмурясь. «Будет тебе, - подал голос Альфи. - Мадам доктор?» Джой убрала шприц и препарат в саквояж и попросила Баруха отнести его в бухгалтерию. «Можно сразу ко мне в кабинет», - качнул головой Соломонс и сделал шаг назад, в темноту. Джой пошла за ним, оглядываясь, пока они не углубились в лабиринт из мешков муки и ромовых бочек; вздохи и кряхтение Саула остались позади. Альфи пропустил Джой вперед, коснувшись ее бедер и ненароком огладив ягодицы. Джой порывисто обернулась, и он обнял ее, с кряканьем поставив на приступку. «Нога же», - тихо сказала Джой, обнимая его за плечи. Они разделили поцелуй; губы Альфи были немного мокрыми. Он пах чаем и пахлавой; когда Джой целовала его, он сжимал ее грудь, а она ласкала его ладонь, поощряя не останавливаться. «Я вот что подумал, - сказал Альфи, трогая ее волосы. - Вонючие ноги, разбитые головы, волосатые задницы — разве все это занятие для женщины?» «Ты не жаловался в госпитале», - отметила Джой. Альфи не ответил, играя с завитком у нее на виске. «Это было давно и неправда, - наконец-то сказал он. - Скоро у меня начнутся кое-какие дела и лучше будет, если ты будешь в Маргейте. Там и кровать побольше, и воздух получше. И даже есть водопровод — в начале двадцатого века все еще мыться из таза? Это какое-то варварство». «А моя практика?» - Джой обвила его рукой за шею. Альфи крепче взял ее за талию, цокая языком. «Не нужна тебе твоя практика. Тебе же самой и не нужна, и не интересна. Когда ты только приехала, тебя от болезных было не оттащить. А теперь хорошо если приходишь в кабинет к полудню». «Во-первых, откуда ты знаешь, а во-вторых, чья это интересно вина? - изумилась Джой. - Ты приходишь к полуночи и просыпаешься хорошо, если к двенадцати. Я же не могу тебя выставить». «Не говори мне тут, радость моя, - поморщился Альфи. - Тебе это больше не интересно, сама же знаешь. Давай ты лучше займешься чем-то еще. Выпишешь себе научных журналов, напишешь эссе о нервных расстройствах среди ветеранов. Может в переписку с кем вступишь. Будешь гулять с Сирилом и заниматься наукой. Разве плохо?» «Ах, мой царь и господин, - Джой улыбнулась, проводя пальцами ему по волосам. - Ты же знаешь, что для меня нет большей радости, чем видеть тебя счастливым — если твое счастье не значит неудобства для меня. А еще ты не то чтобы мне господин, это я для красоты говорю». «Для красоты? О-о-о, - проворчал Альфи, тиская ее, как котенка. - Значит, умоляешь меня по ночам ты тоже ради красоты? И таращишься на меня, когда я сплю, из научного интереса». «Одно дело, быть подружкой, а совсем другое — содержанкой, - Джой уперлась руками ему в плечи. - Это так не делается. Подумай, какой урон это нанесет моей репутации. Думаешь, на мои эссе хоть кто-то посмотрит всерьез?» «Ты думаешь, что работа на меня твоей репутации только помогает?» «Всегда есть разница между плохо и еще хуже», - возразила Джой. Альфи задрал бровь и открыл рот, собираясь возразить, но тут из-за бочек его позвали. По голосу это был брат Баруха, Ноам. Его поторапливал другой, женский голос, но низкий, требовательный; этот голос Джой не знала. «Иди, поешь чего-нибудь. Я поработаю», - Альфи хлопнул ее по заднице и отпустил. Джой, не удержавшись, схватила его за воротник и крепко поцеловала; он стиснул ее обеими руками и положил ее ладонь себе на гульфик. Там набухло, приподнимаясь; еще не твердый, но на полпути. «Поэтому, - сказал он. - Не сейчас. Если у меня встанет на цыганского барончика, как думаешь, что обо мне подумают мои уважаемые бизнес-партнеры?» «Что ты очень любишь свою работу».

*** *** ***

Джой, наверное, никогда не видела такого красивого цыгана. Он был высокий, с волосами черными, как вороново крыло, и с глазами голубыми, как лесные колокольчики. Его спутник был весь высохший, как плавун, рыжий и носатый, а еще с ними была женщина с глазами круглыми и зелеными, как у кошки, уже начавшая увядать, но ослепительная, как солнце. Они стояли с Альфи и разговаривали, пока Джой осматривала рабочих, жаловавшихся на кашель. Кашель Альфи, который вызвал у нее беспокойство после первого осмотра, почти прошел, может потому, что в его жизни появилось что-то, похожее на режим, и вместо курева он налегал на пирожные с кремом. Джой все равно опасалась вспышки пневмонии, потому что условия были самые подходящие — пыль, мука, скученность, нехватка света и воздуха. Альфи не заговорил с Джой в присутствии троих цыган и ни разу на нее не посмотрел, и она держалась как в полевом госпитале, понимая, где проходит граница. Они обменялись взглядами всего раз, поверх голов рабочих. Взгляды были старательно пустые, выхолощенные, но цыганка заметила. Она смотрела на Джой прямо, не скрываясь, с откровенным любопытством. Альфи заметил. Он положил ей руку на локоть, принуждая развернуться к себе, и она посмотрела на его руку с таким изысканным высокомерием, словно она была сама королева Англии, к которой прикоснулся егерь. После осмотра Джой вышла покурить на улицу, там, где под фонарем роились мошки. Цыганка уже ждала ее, держа сигарету на отлете в руке, обтянутой черной перчаткой. Джой немного опешила от всего этого романского шика, но, решив не смущаться, открыла портсигар. Цыганка смотрела на нее краем глаза, ресницы у нее были густые и плотные, словно бархат. «Знаешь, - сказала она, стряхивая пепел, - мне было интересно на тебя посмотреть». «Почему? В Кэмдене я, кажется, больше не диковинка», - Джой сделала вид, что не поняла. Она прикурила и сунула зажигалку в карман. Цыганка продолжала смотреть на нее с усмешкой. «У тебя руки в крови», - она качнула головой и отвернулась, вдыхая дым. «Что?» «У тебя руки в крови, и за тобой стоят мертвецы. Ты и сама знаешь. Но несешь ты жизнь. Вернее, - она вытянув руку, бесцеремонно прижала ее к животу Джой, - носишь». Джой смотрела на ее руку, как на что-то чужеродное, бесцеремонно щупающее ее под платьем. От удивления она не сообразила, как поступить, и только выпалила: «Вы не в себе?» «Ты хочешь дочь. Хочешь научить ее тому, чему не научили тебя. Но ты родишь ему сына, - цыганка выпустила струйку дыма чуть выше левого уха Джой. - Потом будет дочь. Если ты думаешь, что все в твоих руках, то — уже нет. Из некоторых семей ты не можешь уйти. Как если поведешься с мужчиной Шелби. Он тебя не отпустит. Ни сейчас, ни когда узнает». Джой оттолкнула ее руку, опомнившись. «Что вы себе позволяете? Уберите руки. Я не верю в предсказания и уж тем более не верю в магию. Приберегите их для тех, кому они интересны». Она подвигала бровями и выбросила сигарету. «Мне этого никто не сказал, когда я была моложе, - цыганка наклонилась к Джой и заглянула ей в глаза; на каблуках она была выше, - если хочешь бежать, то бежать придется дальше, чем дотянутся руки твоего милого. А руки у него длинные. Но если хочешь рискнуть — рискни на своих условиях. Не на его». Джой провожала ее взглядом до тех пор, пока она покачивающейся походкой не дошла до двери черного хода. Она открыла дверь рывком и перешагнула порог, вытянув ногу в чулке со стрелкой. Темнело, зажглось электрическое освещение. Джой отправилась искать Баруха, чтобы забрать свои вещи, но его нигде не было. В офисе Альфи наверху сквозь темное стекло было видно силуэты — две рослых мужчины и одна женщина. Мимо прошел Ноам в рубашке с засученными рукавами, из кармана его брюк торчала рукоятка револьвера. Джой окликнула его: «Где мои вещи? Я хотела бы пойти домой». «С этим придется дождаться мистера Соломонса, - Ноам коснулся края шляпы. - Он еще не заплатил вам за сегодняшний осмотр». «Мистер Соломонс прекрасно знает, что он может заплатить в любой другой день, например завтра», - резко сказала Джой. Ноам покачал головой: «Мистер Соломонс хочет уладить это лично. Сегодня».