Радость

Саул проводил Джой за свой стол, предложил ей стул и налил чаю в граненый стакан с подстаканником. Он сидел в комнате со шкафами, набитыми папками, где на всех столах лежали бумаги. Это была бухгалтерия Альфи Соломонса: она наполовину велась на идише, наполовину — на английском, наполовину — в коде, который понимали только Саул и Альфи. Сейчас Саул собирал бумаги, которые сваливал в ящик из-под рома. «Что происходит?» - спросила Джой. После того, как пришли цыгане, что-то изменилось. Рабочие перекатывали бочонки, переставляли их, меняя направление подвальных коридоров. Снова появились крепкие парни в черных лапсердаках, которых Джой больше не путала с ортодоксами. Они носили черное, потому что итальянцы носили черное. Черный был цветом войны. А еще на нем не было заметно крови. В приоткрытую дверь Джой видела, как мимо прошел Барух, в руках у него была проволока. Ноам потрепал его по затылку, достал проволоку и начал возиться с неприметной дверью за стеллажами, обросшей мучным габионом. Мука взрывалась и горела не хуже пороха. «С кем война?» - спросила Джой, взявшись за деревянные подлокотники. Саул посмотрел на нее и покачал головой, продолжая сваливать бумаги в ящик. Он хромал, но уже меньше. «Хорошую вещь вы мне вкололи, мадам доктор, - он открыл папку, пролистал бумаги и вернул ее на полку. Взял другую, нахмурился, долистал до конца — и всю вытряхнул в ящик. - Чувствую себя на пятнадцать лет, хоть в пляс пускайся». «Проще ответить мне как есть, чем вынуждать меня подниматься к мистеру Соломонсу и прерывать его важную встречу», - хлестко сказала Джой, глядя на Саула поверх дымящегося стакана чая. Саул пожал плечами. В двери вошли двое мальчиков, один смуглый и кудрявый, как Саул, другой совсем светлый; рыжий, как Джой. Саул передал им коробку, сказав что-то на идише. Все, что Джой удалось разобрать, это слова про задний двор и огонь. Когда мальчики, подхватив коробку и несколько папок, вышли, Саул закрыл за ними дверь. «Мадам, вы же умная женщина, - сказал он мягко, усаживаясь напротив Джой и сплетая пальцы с артритными суставами. - Вы этого не сделаете. Потому что вы понимаете, что ситуация сложная, и раздражать мистера Соломонса сейчас — это исключительно плохая идея. Вы знаете, что он бывает вспыльчив, если...». Джой посмотрела на него, нахмурившись. «Это очень явная манипуляция. Знаете, что? Я думаю, я пойду и посмотрю, насколько именно мистер Соломонс вспыльчив», - она отодвинула стул и встала. Саул встал, протянув к ней руку ладонью вниз, этим жестом словно уговаривая успокоиться. Дверь со скрипом открылась. В дверях стоял Ноам и незнакомый Джой мужчина с бородой еще чернее и длиннее, чем у него. Его сюртук оттопыривался на животе, вероятно, это был пистолет, заткнутый самым опасным для мужчины образом — за ремень брюк, утыкаясь стволом прямо в мужское достоинство. «Если это револьвер, - Джой отступила на шаг, схватившись рукой за спинку стула, - хотя на самом деле, я думаю что это М1911, я надеюсь, что он на предохранителе. Потому что на Западном фронте мальчики, которые так носили оружие, очень рисковали своим будущим». Бородач посмотрел на Джой вопросительно и сказал что-то Ноаму, хмурясь. Ноам отмахнулся. «Пойдем. Нам нужно тебя отвезти», - сказал Ноам. Он выглядел уставшим и обеспокоенным, но все равно говорил доброжелательно. «Нужно отвезти куда? Почему?» - Джой взялась за стул обеими руками. Она была наполовину готова падать на пол, намертво вцепляясь в дверные косяки и ножки столов и стульев, как она уже делала, когда немецкие солдаты пытались вытащить ее из операционной. Тогда на помощь пришли гренадеры; Джой отделалась только синяками на руках и разбитым носом, когда рука рядового сорвалась, и он попал ей локтем в лицо. «Альфи сказал», - Ноам подошел к Джой и взял ее за плечи. Он брал ее за плечи не так, как хватали пленных, и Джой немного успокоилась, сделав несколько шагов по направлению к двери. «Но как же мой плащ, мой саквояж...» «Все в машине», - сказал Ноам, выталкивая ее за дверь. Джой обернулась на Саула, глазами умоляя дать ей хоть какой-то знак, тот успокаивающе покивал головой. «Мы еще выпьем по этому поводу рябиновой наливки», - пообещал он. Ноам цепко держал Джой за плечи и почти тащил ее через пекарню к черному входу, а она вертела головой по сторонам, пытаясь понять, что происходит. Женщины в косынках стояли на лестнице, передавая по живой цепочке ящики и свертки. Женщины работали только наверху, в магазине, и они были не очень разговорчивы — Джой не удавалось перекинуться с ними и словом, а теперь не удавалось встретиться взглядом. Чернобородый толкнул железные ворота черного хода ногой, распахивая плащ и доставая пистолет, который он держал в вытянутой руке. Смешно, но это и правда был М1911, хотя Джой сказала наугад. У черного хода стоял автомобиль, пахнущий керосином так, что глаза резало. Ноам мягко толкнул Джой в спину, она занесла ногу над порогом — и вцепилась в двери так, что пальцы побелели. «Куда вы меня везете? Я никуда не поеду, пока вы мне не объясните». «Не нужно усложнять», - пыхтел Ноам, расцепляя ее пальцы. Джой обмякла, поджимая ноги, но он легко удержал ее на весу. Держать ее в охапку и разжимать пальцы было сложнее, и Джой мстительно путалась ногами у него в ногах, чтобы, если ему пришлось сделать шаг, он споткнулся. «Что ты с ней возишься?» - в сердцах прикрикнул бородач. У него был выраженный местечковый акцент, и Джой обратилась к нему по-польски: «Я хочу знать, куда меня везут. Я хочу знать, что все это значит». «Я не говорю на этом песьем языке», - сказал бородач по-английски и плюнул себе под ноги. Из окна высунулся водитель, молодой и безбородый, между зубов у него была зажата цигарка, кривая «козью ногу». Он разглядывал Джой с живым любопытством, переводя взгляд то на Ноама, то на бородача, словно не понимая, почему они с ней так возятся. Мужчина подошел к машине в свете фар. Яркий электрический свет бил ему в лицо, было невозможно разглядеть ничего, кроме крупного, черного силуэта, двигавшегося грузно и слегка размахивающего руками при ходьбе. Силуэта, впрочем, было достаточно. «В чем дело?» - спросил Альфи Соломонс. Джой подняла голову, волосы выпали у нее из растрепавшегося пучка и упали на лицо. «Альфи, что происходит? Куда они меня везут?» Альфи взял ее за подбородок, причмокнул губами и спросил: «Милая моя, ты мне веришь?» Джой округлила глаза: «Что? Нет!». «А придется», - сказал он. Борода его встопорщилась, в светлых глазах потрескивало что-то электрическое, чего Джой раньше не видела. От неожиданности она отпустила дверь. Ноам взял ее под локоть и повел к машине. Она оборачивалась Альфи вслед, когда он уходил раскачивающейся походкой. Он был чужим и выглядел чужим, властный мужчина с громовыми глазами, которого Джой видела впервые. Она наконец-то подчинилась и залезла в автомобиль. В ногах стоял ее саквояж, на сиденье лежал сложенный плащ, на который она случайно села. Ноам забрался вслед за ней, бородатый поляк, который не хотел быть поляком, сел на переднее сиденье. Водитель, попыхивая цигаркой, потянул за рычаг: машина заворчала, заводясь, и поехала.

*** *** ***

Пулеметная очередь прошила бок автомобиля на пересечении двух улиц. Ист-Энд это был или не Ист-Энд, Джой не знала: было темно и тихо, не все уличные фонари горели. Зато она знала, что делать при перестрелке: падать как можно ниже и сидеть там как можно тише. Она воткнула голову между коленей, прикрывая ее руками — пальцы бы не остановили пули, но так было спокойнее; Ноам уперся локтем ей в плечо. Он стрелял над самой ее головой, выстрелы врывались оглушительно, как громовые раскаты канонады; каждый раз, как он стрелял, отдача била его в плечо, и Джой чувствовала ее в его дергающейся руке. Тормоза завизжали, автомобиль занесло. Джой быстро подняла голову, чтобы посмотреть, что случилось, в лицо ей полетели осколки разбитого лобового стекла: она едва успела выставить вперед руку. Водитель лежал на сиденье, запрокинув голову и свесив руки, с пальцев на рычаг передач капала кровь, казавшаяся в темноте черной, как мазут. Не поляк схватился за руль и пытался выровнять ход, но не получилось — шина взорвалась. Автомобиль завалился на бок и перевернулся. Мир полетел вверх тормашками. Джой сбилась в комок, как на уроках плавания, обхватив себя руками и сжав зубы: важная предосторожность, чтобы не откусить себе язык. Замок на двери не сработал, удар выбросил ее из машины; она пролетела по тротуару несколько метров, обдирая плечо, и осталась лежать, глядя на ночное небо с белыми и пушистыми звездами. Пахло керосином и навозом, как в глубоком пригороде. Стреляли. Джой коснулась головы, ощупала ее - вроде была не разбита - ощупала себя всю, где дотянулась: больно, содрано, но без переломов. Она подняла голову: машина стояла впереди, два темных силуэта прятались за ней, бегали, кажется, отстреливались. Джой перевернулась на живот и пошарила по земле в поисках очков. Очков, ожидаемо, не нашлось. Мир, еще более размытый, чем обычно, окружал ее, но она видела горящую шину, и в свете ее видела человека в луже темной крови. И Джой поползла, обдирая колени об асфальт, потому что это был ее долг. Она доползла слишком поздно: шофер уже начал остывать. Снова раздалась пулеметная очередь, один из силуэтов у машины упал. Выждав, когда наступит пауза, Джой поднялась на ноги и, пригибаясь и пошатываясь от головокружения, побежала к упавшему. Это был не поляк, он лежал, прижимая руки к животу; его темный жилет быстро намокал. Джой встала на четвереньки и быстро потащила его обратно, под прикрытие машины: он был тяжелый мужчина, и она начала задыхаться. Он ругался по польски, грязно, отчаянно, Джой схватила его за щеку и твердо сказала: «Пуля в живот — это мерзко. Будет больно и будет много крови. Но это не быстрая рана, и ты не умрешь прямо сейчас». «Откуда ты знаешь?» - простонал не поляк. Джой схватила его рукой поперек груди, и спустила руку ниже, нащупывая отверстие от пули; при нажатии из него выходили сгустки крови. Ранение брюшной стенки, судя по тому, как не поляк сучил ногами, позвоночник не задело. Пуля все еще была где-то в нем, это внушало ей беспокойство. Раненный молчал, глядя в небо; он больше не ругался, щека у него дергалась. «Когда Сабини доберется до нас, нас всех убьют», - стонал он. «Может убьют, а может и не убьют», - хладнокровно ответила Джой. Она не боялась: все ее чувства отключились разом. Она научилась так делать еще в первые дни войны, и впоследствии ее храбрость отмечали хирурги. Только это была не храбрость. Это было невероятное душевное отупение, позволявшее не чувствовать ничего — ни страха, ни боли, ни жалости. Как когда второй темный силуэт за машиной — Ноам, это же был он - упал на одно колено, и из его руки выпал револьвер, выстрелы начали приближаться. Машина загорелась. Джой снова встала на четвереньки и потащила раненого за собой: от огня нужно уходить. В сполохах она видела приближавшихся мужчин, их было несколько, один держал автомат, ствол покачивался так, как будто бы это было не оружие, а прогулочный зонтик. Ноам отбежал от машины, держа себя за запястье рукой, Джой не видела, что него у него с рукой, потому что без проклятых очков все, что она могла видеть — это размытые пятна, обретавшие контуры, только когда они приближались. Наверное, это был конец, но работа медсестры — не ждать конца, работа медсестры — заниматься раненными. А там — все дело в чистой вероятности. Жизнь, смерть. Но, Господи ты боже мой, почему не во Франции, почему здесь, в Лондоне? Стрекот пулемета был не похож на стрекот автомата. Он был глухим, более солидным, более настойчивым — бум, бум, бум. А потом быстрее, словно град по крыше, бум-бум-бум-бум-бум. Стрельбу сопровождали крики, солдаты часто кричали, когда стреляли: потому что хотели обратить неприятеля в бегство? Потому, что хотели, чтобы услышали их боевой клич? Поделиться яростью? Мысли проносились, как трассирующие пули в темноте. Стреляли не по ним, стреляли по наступающим — итальянцам? Завизжали тормоза, это машина остановилась в переулке, из нее выпрыгнули черные шляпы, работавшие на Альфи. Они схватили раненного не поляка, дышавшего с присвистом, и потащили его в одну сторону, а Джой с Ноамом — в другую. Пулеметчик все еще кричал и стрелял, и Джой, которую мозолистые руки увлекали в автомобиль, заткнула пальцами уши, чтобы не слышать эти крики. Она стояла посреди улицы, а видела окопы, и, может быть, и пулеметчик видел окопы, захлебывающиеся в атаке, и именно поэтому он не мог прекратить.