Радость

Саквояж подобрали и принесли, но шприцы были безнадежно разбиты, препараты перемешались. Двери мансарды стерегли люди Соломонса с оружием. Джой осмотрела руку Ноама, выстрел отстрелил ему палец, который остался где-то на улице. Палец, к счастью, был средний и не помешал бы ему ни писать, ни стрелять, о чем Джой рассказала Ноаму, пока накладывала ему повязку из занавески, которую прокипятила в кастрюле. «Ты хорошо держишься», - похвалила она его. Квартирка была маленькой и пыльной, Джой проверила все шкафчики, но не нашла ни виски, ни бренди, ни джина: только одеколон, такой старый, что в нем плавали хлопья осадка. «Я застал погромы в Кишиневе», - сказал Ноам, глядя на Джой исподлобья. Его рука лежала на столе, держа его за большой палец, Джой подтягивала бинты. Она на мгновение замерла. «Я слышала, это было... очень плохо». «Повешенные на уличных фонарях, - Ноам дернул уголком рта. - Я и мои братья, мы дрались. Взяли доски, вырвали медные пруты из ограды. На нашей улице были пекарни, там было много мужчин. Барух был еще маленький. Он прятался в шкафу». «Он сам туда залез?» «Я его посадил. И запер. Он хотел пойти со мной». «Храбрый, - Джой бледно улыбнулась. Ее улыбка была такой же вымученной, как бодрый взгляд Ноама. - Теперь стал боксером. Хотел драться, вот и стал драться». «Многие хотели, чтобы нас не было. Чтобы мы исчезли, ушли, как будто бы нас и не было никогда, - Ноам откинулся на спинку стула. - Английские евреи знают этого меньше, чем те, кто приехал из России. Мать Соломонса, достопочтенная Ривка, знала. Поэтому для меня так важно делать то, что я делаю. Я не хочу просто перебирать бумаги или месить тесто. Я хочу быть мужчиной. И я хочу, чтобы другие знали меня, как мужчину». «Я бы хотела сказать, что стала врачом, потому что хотела доказать, что могу быть не хуже или что могу быть такой же храброй, - Джой перебирала целые пальцы Ноама. - Но я правда просто хотела помогать людям. И я... никогда особенно не чувствовала себя еврейкой. И англичанкой не чувствовала. И полячкой, если на то пошло. Я никогда не знала, кто я. Я только знала, что я делаю». Ноам накрыл ее ладонь своей. «Ты делаешь то, что должна. Ты устала, сестра. Иди спать». «Как врач я настаиваю, чтобы ты пошел спать первым, - Джой наставила на него палец. - Ты потерял много крови и пережил болевой шок». «Я лягу, - Ноам протер лицо ладонью, - на диване здесь». Он кивнул на маленький, продавленный диван с желтой обивкой, стоявший возле плиты. Джой утомленно кивнула. Она встала, потрепала Ноама по плечам и пошла в ванную. Потолок здесь, под крышей, был скошен. Это напомнило Джой о Франции. Из кранов долго шла ржавая вода, Джой сидела на боку ванной, ожидая, пока ржавчина сойдет. Когда вода стала относительно прозрачной, Джой заткнула слив пробкой и стала раздеваться. Все тело болело. Сняв платье, она стала боком к зеркалу, так близко, как смогла, и, сощурившись, рассмотрела синяк у себя на боку. Несмотря на цвет и припухлость, ребра были целы. Кожа на плече и бедре была содрана и покрылась вишневой корочкой, которую хотелось отковырять, но так стало бы только больнее. Изорванные в лохмотья чулки было снять проще всего, чулочный пояс с бедер Джой стащила, кусая губы. На животе отчего-то остался синяк от удара ботинком, она не помнила, как он туда попал — может быть, когда машина перевернулась, может быть, когда она летела. Ничего не сломать было настоящей удачей. Ванна наполнилась. Отодвинув одежду ногой, Джой опустилась в воду, вскрикнув — вода коснулась ссадин, ссадины обожгло огнем, - и легла, позволяя воде покрыть ее до подбородка. Стало душно, защемило сердце; Джой вылезла, упираясь локтями в борта. Пальцы дрожали. Руки дрожали. Она прижала ладони к лицу, поднимая колени, и услышала шаги в коридоре. Дверь в ванную распахнулась, стукнув ручкой о стену. Джой быстро подняла глаза, прикрывая грудь руками. В дверях стоял Альфи. Он был в рубашке, заляпанной кровью, с подмышками желтыми от пота, лицо у него было землистое. Когда он увидел ее, он как будто немного осел. Уперевшись ладонью в косяк, он перенес весь вес на здоровую ногу и прислонился к двери, тяжело дыша. «Альфи», - сказала Джой. Она хотела сказать что-то осмысленное, но у нее перехватило дыхание. Альфи наклонился, сгребая Джой обеими руками. Она схватила его за предплечье и уткнулась лбом ему в локоть. «Это твоя кровь?» - спросила она. Он помотал головой. Он полез в карман и достал ее очки. Одно стекло треснуло, но второе осталось целым.

*** *** ***

Ночью Джой лежала и смотрела в потолок. По потолку скользили отсветы фар. Альфи то вставал, уходил, разговаривал с приходившими и уходившими людьми, то возвращался в постель. Джой не покидало ощущение нереальности происходящего. Когда он возвращался, то шаркал ногами, бормоча себе что-то под нос. От него пахло кровью. Когда он в очередной раз ушел, во дворе истошно закричали. Джой со стоном поднялась и, прижимая руку к ребрам, надела очки и подошла к окну. Было темно, так темно, только одинокий фонарь освещал маленький дворик. Человек лежал, скрючившись, на земле, и Альфи занес ногу для удара. Джой отвернулась прежде, чем нога опустилась на череп. Она знала, что будет дальше. Зная силу Альфи и то, как он обращался со своим весом, череп должен был расколоться, проваливаясь внутрь. Джой видела смерть. Она видела много смерти, цыганка была права. Однажды она уже видела, как Альфи убил человека. Он надел кастет и ударил его - того привязанного к стулу парня в подвале. Нос хрустнул, и он завалился назад, обрушиваясь, как башня, вместе со стулом. Ступенька под ногой Джой скрипнула, Альфи обернулся и посмотрел ей в глаза. Кровь капала с кастета, который он придерживал рукой. Джой сделала шаг назад, побледнев. «Выйди», - сказал ей Альфи. И Джой вышла. Она не спросила его о том, что произошло, и не пришла к нему после того, как закончила с ножевым ранением в подсобке за его заведением. Вечером, когда она поставила чайник, раздался стук в дверь — не кулаком, тростью. Она открыла дверь и впустила его: он вошел и сел, глядя на нее. «Не спросишь меня ни о чем?» - спросил он, положив шляпу на стол. Джой забрала шляпу и переложила ему на колени, машинально, как делала всегда. Он усмехнулся. Она понимала — ее жизнь висела на волоске, а она не хотела, чтобы шляпа лежала на столе. Но жизнь столько раз уже проходила у нее перед глазами, что она не могла испытать былого трепета перед смертью, сколько ни пыталась. Так она ему и сказала. «Плохо, - ответил Альфи, положив руки на колени. Шляпа так и осталась лежать у него под рукой. - Говорят, женщина должна чего-то бояться». Джой взяла стул, поставила перед ним и села, скрестив лодыжки. «Женщину, которая тебя боится, ты уничтожишь», - сказала она, не сомневаясь. По его глазам она поняла, что в чем-то угадала. «Что если, - он откинулся на спинку стула, - ты меня не боишься, а я все равно могу тебя уничтожить? Не со зла. Просто тем, что я делаю. Тем, - он утомленно потер переносицу. Джой не могла не заметить содранную кожу у него на костяшках пальцев, - кто я». Она молчала, глядя на него. Альфи Соломонс, капитан легкой роты. Храбрость, ордена, почти подорвался на мине. Альфи Соломонс, деловой человек, видный меценат общины. Альфи Соломонс, убийца и бандит. Триединый в одном лице, он сидел перед ней на стуле и смотрел на нее с едва различимым любопытством. «Я знаю, кто ты, - сказала Джой. - Хорошей женщине не следовало бы иметь с тобой дела». «А ты — хорошая женщина, моя радость?» Джой пожала плечами. «Видимо, нет. Но, по крайней мере, я — человек слова. А ты?» Она бросила на Альфи резкий, напряженный взгляд. Он наклонился на стуле вперед и взял ее за щеку. «Не бойся меня. Тебя я не обижу». Джой не поддалась ласке и удержала его руку, когда она переместилась на шею. «Я не хочу знать, что ты делаешь, - она перебирала его пальцы. - И не хочу, чтобы это меня касалось. Не хочу знать, не хочу слышать и не хочу видеть. Я хочу тебя-капитана и тебя-торговца. Будь бандитом где-нибудь еще, но не со мной». «Маленькая лицемерка, - усмехнулся Соломонс. - Хочешь всего самого хорошенького, а грязным я сам себя любить должен?» «Да. Пообещай мне, что я никогда не коснусь твоих... других дел». «В мои другие дела ты уже запустила руки по самые локти. Ты штопаешь бойцов и вправляешь кости боксерам. И ты знаешь очень, очень много всего лишь для докторки, которая делает только то, за что ей платят». «Ты мне угрожаешь?» - Джой посмотрела на него холодно. Альфи покачал головой. «Я хочу знать, могу ли тебе доверять. Доверять я тебе, конечно, сразу не стану или не стану настолько, насколько скажу. Но что ты даешь взамен своих условий?» «Себя, - просто ответила Джой. - Да, я лицемерка. Я не хочу знать о тебе то, чего мне знать не следует. Как ты сам и сказал. Не втягивай меня, и я буду с тобой до тех пор, пока мы оба будем этого желать». «А как же это романтическое, - он повел пальцами в воздухе, - «Пока смерть не разлучит нас?» «Если ты попытаешься заставить меня делать то, чего я не хочу, Альфи Соломонс, я не знаю, чем я тебе клянусь — но я убью себя. И все равно не достанусь тебе, если не захочу». Джой даже встала со стула, когда говорила. Она не знала, откуда в ней взялся этот пыл, только знала, что ей совершенно важно сказать так, чтобы он понял, насколько она серьезна. Она даже театрально оттолкнула стул ногой: он покачнулся, но не упал. «Какие эффекты, - Альфи поднялся со стула и взял ее за руки. - Глаза твои голубиные под кудрями твоими, волосы твои — как стадо коз, сходящих с горы Галаадской, и хочешь ты много, но это желание твое я могу и выполнить. Если ты никогда не будешь заходить в запертые комнаты и задавать мне вопросы, на которых не хочешь получить ответ».

*** *** ***

Альфи вернулся под утро и долго шумел водой в ванной. Он пришел голый и лег. Не открывая глаз, Джой открыла объятья. Его голова давила на грудь, но тяжесть была намного сильнее. Вопросы так и рвались с губ, но она молчала. С нее было достаточно того, что она знала, и она не желала знать того, что знал он. «Ты ни о чем меня не спросишь?» - спросил он. Джой помотала головой, пропуская пальцы через его волосы. Борода щекотала и колола грудь. «Почему?» «Мы же договорились», - слабо ответила она. «Тебе страшно, - Альфи провел рукой ей по бедру и поцеловал грудь через комбинацию, мокрую от его тела, покрытого каплями воды. - Но ты не бойся. Я тоже, знаешь ли, держу слово». «Мне не стоит быть с тобой, - вздохнула она. - Я же знаю, что это опасно». «Но, дай-ка угадаю, ты любишь меня и конечно же не сможешь меня забыть или жить без меня, - продолжал он, спускаясь поцелуями к животу. Он сжал ее бедро, и Джой вздрогнула от боли; синяк запульсировал. Альфи разжал пальцы, прижавшись щекой к низу ее живота. - Или ты просто не можешь остановиться. Не можешь отдать свое. Скорее умрешь, чем разожмешь хватку». Она молчала потому, что не знала, что ответить. Почему она не остановится? Почему не уйдет? Опасность сгущалась, но она же и горячила кровь. Как операции под обстрелом. Как игра со смертью в поддавки. Жизнь становилась ярче, если был вызов; если было что-то, что может ее отнять. «Да не знаю я», - в сердцах сказала Джой. «Лицемерка, - Альфи просунул руку ей под бедро, на этот раз намного осторожнее. Его голос звучал сонно. Он был напряженный, как струна, и понемногу обмякал, расслабляясь. - Все ты знаешь». Джой не могла расслабиться и не могла успокоиться. Адреналин выстрелил одномоментно, мысли перемешались. Идет война. Ее могут убить. Что, если цыганка права? Что если со всеми предосторожностями, подсчетами и отметками в календаре, она допустила оплошность и все же была беременна?