Радость

В белых скалах Дувра шептал ветер. Джой могла бы гулять, но целыми днями она только спала и ела. Усталость навалилась на нее, и она едва могла читать: она садилась на оттоманку, горничная открывала двери на балкон, приносила какао и включала патефон. Горничная была тихая, рослая, с блестящими каштановыми волосами, убранными под накрахмаленный чепец. Она называла Джой «ма'ам» с прибрежным выговором и поддерживала только односложные диалоги. Знала ли она, на кого работает? По тому, как она держалась, если не знала, то догадывалась. Угрожал Альфи или переплачивал? Зная Альфи, и то, и другое. Но угрожал он мягко, вкрадчиво, пока выписывал чек — естественно, на вымышленное имя, привязанное к настоящему счету. С книгой на коленях и биноклем в руке, Джой куталась в индийскую шаль и смотрела, как на горизонте неторопливо проплывают корабли. Гостиная в доме Альфи была обставлена в духе оккультного цирка с каббалистами — чучела воронов, африканские маски, разноцветные марокканские бусы, книги на идише и на английском обо всем подряд. Его дом был похож на дом чудаковатого коллекционера редкостей, а вовсе не на дом гангстера. Эти дни Джой часто об этом думала. Как и о том, почему не оставит его. Она не виделась ни с Франсиной, которая негодовала, что Джой оставила практику ради темной работенки, ни с миссис Познанской, считавшей, что, несмотря на свою сомнительность, Альфи Соломонс оставался интересной партией; ни с Аароном, который при разговорах о Соломонсе заводил глаза к потолку и говорил, что, если есть ад, Альфи туда точно попадет. Но, принимая в учет доброту Альфи к единоверцам, суд над его душей обещает быть сложным. Аарон вообще любил рассуждать обо всем в юридических терминах, и с ним бы Джой поговорила в первую очередь. Первый вопрос бы был — как мне защитить себя? А второй — как оказаться как можно дальше от бандитских дел ему? Если бы Джой верила в бога, она бы молилась. Но она не верила, поэтому все, что ей оставалось, это меланхолия. Она могла оставить Альфи Соломонса, могла попытаться бежать. Могла угрожать ему самоубийством — вряд ли бы его это впечатлило, но ее жизнь представляла для него некоторую ценность, он явно был к ней привязан; Джой могла бы добиться хотя бы чего-то. Она могла. И, одновременно, не могла. Нет, нет, «не могла» - это было контрфрейдистское заявление. Она не хотела. Она помнила, что спрашивала мать — как ты решилась бежать с отцом? Твои родители были против, твои братья были в ярости, ты потеряла все, разве тебе не было страшно? Хотя бы чуточку? Ее ответ казался Джой странным. Мама поправляла очки и дергала уголком рта. «Ох, я думала что все это ненадолго и несерьезно. Но Йозеф был... очень интересный. И остался, - она косила глазом на отца, расхаживавшего за стеклянными дверьми и размахивавшего руками; до них доносились отрывки речи, которую он репетировал. - Мне было интересно, все интереснее, и даже еще интереснее. А потом меня подхватило и понесло». Да как это может быть, думала тогда Джой, как это, подхватило и понесло — как в любовном романе? Какое глупое, инфантильное оправдание. Конечно же, она была намного умнее матери, ученица же всегда должна превзойти учительницу. Конечно же, она понимала что к чему, и с ней такого не должно было случиться. Конечно же, в мыслях своих она всегда побеждала. Но, когда Джой готовила себя к разговору с Альфи и почти принимала решение сказать ему — это все, мы расстаемся, я не готова, я не могу; я думала, что смогу игнорировать твои стиль жизни, но я ошиблась, я не могу быть с тобой — а потом видела, как он идет к дому по песчаному берегу, сунув руки в карманы, решимость оставляла ее. Если ей еще как-то удавалось представить его тем, кем он был — опасным человеком, - когда она видела его, уловки не работали. Альфи приходил, и она бросалась ему на шею — потому, что ей это нравилось, потому, что ему это нравилось. Нога его почти не беспокоила, он говорил, что посещал доктора. Когда Джой осторожно спрашивала, как дела в Лондоне, Альфи только отмахивался: «Ай, радость моя, все хорошо. Скоро ты сможешь вернуться». Но он не заговаривал о ее возвращении, и Джой не заговаривала. Вместо этого они танцевали на балконе, и Альфи наступал ей на ноги. Она едва доставала головой ему до подбородка, наверное, они были страшно комичной парой, если бы вышли в ресторан. Джой говорила ему об этом, и Альфи подмигивал: надо было больше каши есть, чтобы не вырасти такой пигалицей. Они говорили обо всем на свете: о войне, о книгах, о политике, о законах, принуждавших евреев кочевать из одной страны в другую в поисках места, которое не было бы для них злой мачехой, и хотя бы смогло стать мачехой доброжелательной; о суфражистках и Иерусалиме, о том, как избежать окопной ступни, если проводишь недели по щиколотки, а то и по колени, в дождевой воде. О том, что Томас Шелби был тунельщиком, а тунельщики опасные ребята — и это все, что Альфи о Томасе Шелби говорил, хотя Джой была уверена, что ему есть что рассказать еще. Но он держал слово, и она держала слово — не спрашивать его о том, о чем она не хочет знать. «Ты меня правда запомнил? Хотел вернуться, жениться?» - спросила его Джой, когда ночью они стояли на балконе и пили ром. Он посмотрел на нее искоса и спросил: «А что, ты бы хотела, чтобы я сказал, что тогда все это было всерьез?» Она пожала плечами. «Это были просто слова, тогда они были нужны, чтобы отогнать темноту. Но ты почему-то меня запомнил. Почему?» Альфи рассеянно почесал бороду. Его кольца таинственно поблескивали в свете лампы богемского стекла, которую горничная вынесла и поставила на столик с витыми медными ножками, ржавевший на балконе. «Потому что ты мне понравилась. Я был уверен, что ты соврала о женихе, потому что это бы испортило момент. Умирающий капитан, страсть, драма, обещания. Некрасиво было бы, если бы ты сказала, что тебя ждет какой-нибудь Яцек. Но это было не самое главное». «Что тогда было?» - с любопытством спросила Джой. «То, что тебе было интересно делать всю эту дрянь – кровь, кишки, бинты. Мне тоже стало интересно: посреди всего этого огня и говнища, смышленая девочка. Может быть, если бы не было войны, я бы взял тебя погулять и выпить пива. А потом, когда вернулся? Потом было не до того. Иногда было интересно, правда, что та мелкая, рыжая делает. Где она, замужем ли она, пятеро ли у нее детей. Может, она подурнела и поглупела, или, может, не вернулась с войны». «Это так далеко от «я думал о тебе», как только может быть», - Джой сморщила нос. Альфи поцеловал ее в плечо, и по коже у нее пробежали мурашки: было что-то библейское в этом жесте. И поцеловал царь Соломон возлюбленную свою и изрек: ты зря тратишь время, если ждешь, что я буду говорить то, что ты хочешь услышать так, как ты хочешь услышать. Я сказал так, как сказал. Каждый день, что я могу провести с тобой, я провожу с тобой. Ты можешь для себя из этого понять, что захочешь.

*** *** ***

Все началось после очередного отъезда Альфи. Сначала Джой вырвало. Она ела пирожное, качая ногой, когда ее согнул спазм. Она едва успела добежать до уборной, но не до унитаза: ее вывернуло в ванную. Джой рассеяно рассматривала кусочки утренней рыбы в кремовых разводах недавнего пирожного на дне, думая, что, может быть, рыба была несвежей и она отравилась, но тут ее вырвало снова. Больше ее не рвало, но по утрам начало мутить. Она пыталась, как могла, не думать о худшем, но груди, распиравшие лифчик, говорили о другом. Джой осмотрела себя, уговаривая не паниковать: широкие, темные ореолы сосков, впрочем, не оставляли ей надежды. Ночью Альфи говорил ей, кусая за ухо, что ее грудь как будто бы стала больше: его это так заводило, что он не давал ей покоя до самого утра. Задержки не было. Джой, белая как полотно, села с календарем и попыталась понять, когда это могло произойти. В марте Альфи пришел к ней, немного выпивший, в прекрасном настроении, принес конфеты и шелковые перчатки. Джой надела перчатки, они начали возиться, она делала вид, что сопротивляется — она сказала ему, что ей так нравится, и они с удовольствием играли в эту игру — а потом он посадил ее на стол и отделал, точнее словечка и не найти. Под звон стаканов на ползущей скатерти, Джой запрокидывала голову и представляла, что он — в той своей красивой капитанской форме. Ошибки быть не могло. Она долго сидела над календарем, схватившись за голову руками, пока внезапный позыв не отправил ее в уборную. Это все объясняло — и утомляемость, и сонливость, и меланхолию, и головные боли, находившие на нее в середине дня и по вечерам. Живот почти не изменился, Джой знала, что на третьем месяце может быть и не видно, но месячные, самый верный знак, продолжали приходить — пусть и слабее, чем обычно. Она смутно припоминала из краткого курса акушерства и гинекологии, что иногда так бывает, но, боже, Господи Альфи Соломонса, в которого она не верила — почему с ней?