космическое евангелие

– Ерунда это все. (Донхек, вообще-то, говорит не так, он использует более грубое слово, но стены храма, пускай и внешние, его будто бы подавляют, цензурят.) – Тише ты, – шипит Ренджун, прикладывая палец к губам. – Вздумал здесь сквернословить. Донхек, закрывая молитвенник и поднимаясь с чужих колен, выравнивается на скамье, вытягивая ноги вперед. – Можно я тогда сделаю шаг за калитку, выругаюсь там и вернусь? Ренджун, до этого стойко пытавшийся сохранять невозмутимое выражение лица, позволяет уголкам своих губ на несколько секунд поползти вверх в улыбке. Под плакучей ивой во дворе нет никого кроме них двоих – они раньше всех проснулись к утренней репетиции хора, – а потому маленькая шалость Донхека, очень вероятно, может остаться незамеченной. – Беги, – шепот Донхеку в плечо, когда он уже прячет молитвенник в карман шорт и, развернувшись к Ренджуну лицом, медленно пятится прочь по мощеной тропинке. Вот бы сбежать прочь, вот бы сбежать прочь, вот бы сбежать… Ладони крепко хватаются за прутья, Донхек взбирается как можно выше по ржавому металлическому забору и в конце концов наклоняется через него, практически сгибаясь пополам. Конечно, это не шаг за калитку, о котором он так мечтал, ведь калитка в такое время еще закрыта – ни зайти, ни выйти. Почему-то пастор уверен, что сбегать отсюда никому из детишек и в голову не взбредет, но все равно на всякий случай закрывает всю территорию храма на ключ. К своему второму месяцу пребывания здесь Донхек успевает узнать от Джемина с Ренджуном, что где-то есть скрытая лазейка, но за всю весну и половину лета никому из новеньких детишек так и не удалось обнаружить ее местоположение. Раньше через эту лазейку совсем юные девушки, отданные родителями на обучение в маленькую школу при храме, сбегали на вечерние свидания. Донхек бы тоже сбегал, было бы ему с кем. Вот незадача – единственный человек, с которым он правда хотел бы сходить на свидание еще хотя бы раз, уже никогда на это не согласится. Более того – чтобы его увидеть, территорию храма покидать вовсе не обязательно. Руки Донхека держатся за прутья забора до белеющих костяшек, его коленки дрожат, когда он осматривает пустующую улицу, наполовину скрытую за утренним туманом, сквозь который редко-редко проглядывают плодоносящие деревья и изумрудные кустарники, и, сделав глубокий вдох, вполголоса режет воздух всем потоком мата, который только может вспомнить. Когда дыхание уже на исходе, а Донхек по-прежнему не уверен, что успел обругать на чем свет стоит все что хотел (и всех кого хотел), кто-то за его спиной окликает его по имени. Его имя из уст Марка – чем не такое же ругательство. – О, доброе утро, – Донхек бодро спрыгивает на асфальт и стряхивает пыль с ладоней, которые теперь едко пахнут металлом. Ренджун вдалеке, за спиной у Марка, смотрит на него с виноватым выражением лица и только пожимает плечами. Никакого здесь веселья – повсюду одни подставы, пускай даже ненарочные. Какой же это безгрешный мир тогда? Донхек прячет руки в карманы шорт, невольно нащупывая там потрепанный молитвенник, и все это время они с Марком играют в молчанку и гляделки одновременно. – Пойдем со мной, – тихо произносит Марк и, кивнув куда-то в сторону, возобновляет шаг, который теперь гулко, но слышно (а до этого ведь подкрался, как призрак!) отскакивает от пыльного камня. Донхеку дважды повторять не надо – с закравшейся в желудок щекоткой он слегка дрожит, но идет и даже пытается поспевать, шагая нога в ногу, плечом к плечу, будто бы они с Марком на равных, как были когда-то. Такое чувство, что случилось это давно и далеко – в какой-то параллельной вселенной. Во всякие недоказанные (еще бы, с чего им быть доказанными?) космические теории Донхек охотно верит, по ночам он, вместо молитвы и отбоя, исписывает страницы бумажных тетрадей догадками, рисунками звезд и планет, далеких неизведанных галактик. И думает, что если бы ему было суждено написать свое евангелие, оно бы определенно было космическим. Ведь кто его знает, сколько цивилизаций еще существует, кроме человеческой? И очень может быть, что у каждой из этих цивилизаций есть своя Библия. Интересно, если бы Марк мог прочесть их все, он бы и им верил настолько же беспрекословно, как нашей? Он бы точно вырывал страницы и плевался на то Святое Письмо, которое бы вышло из-под донхекова пера. Есть, все-таки, разница между Библией и евангелием, между сказкой и воспоминанием, между выдумкой и пророчеством. На месте всех этих «и» Донхек ставит Марка. Марк, который был до – евангелие, воспоминание, пророчество. – Куда мы идем? – Донхек шагает почти вприпрыжку. – Я пропущу репетицию? Марк ничего не говорит, когда они ныряют в прохладу жилого корпуса и спускаются по скрипящей лестнице в подвал. Марк зажигает керосиновую лампу, рукавом сутаны стряхивает пыль с обивки стула и садится за маленький письменный стол у голой стены. Это тесное сырое помещение, больше напоминающее тюремную камеру, определенно не внушает ни капли доверия. Одно гнилое распятие на стене, какой-то разбросанный хлам в углу, покосившийся стеллаж, на котором несуразно сложены книги. Марк сцепляет руки в замок и кладет их на стол, какое-то время просто молчаливо глядя прямо перед собой. Донхек, окинув подвал снисходительным взглядом, опирается одним плечом о дверной косяк и складывает руки на груди. С его языка и губ еще не сходит сладкий налет прежних ругательств, и ему очень хочется обругать и Марка – прямо здесь и сейчас. – По-хорошему я должен запереть тебя здесь, – наконец подает голос Марк, – потому что таковы правила. – А мы что, в Средневековье? – усмешка. – Так меня воспитывал мой покойный отец. – Видно. – Донхек. Марков голос звучит курсивом, холодно и твердо, и собственное имя из чужих уст кажется Донхеку клинком, приставленным к его горлу. Он сглатывает и заставляет себя замолчать, когда Марк медленно возвращает ему нечитаемый, долгий взгляд. Отблеск керосиновой лампы бликует в его непроглядно-темных глазах, и самое святое место на их заброшенной ангелами земле вдруг кажется Донхеку кромешной адской темнотой, сборищем искалеченных грешников. А может, именно искалеченные грешники они все и есть. – Все, что нам нужно от тебя – чтобы ты пел и не создавал проблем. Донхек улыбается. – Кому это – нам? Моей тетушки наверняка уже давно нет в городе, ты можешь отправить меня домой в любой момент. Все лучше, чем торчать здесь. Хочешь, я сам уйду? Не уйдет, говорил ведь уже. – Не хочу, – обрывает его Марк немного громче, наверное, чем собирался. Донхек вздрагивает, и несколько секунд они просто молча смотрят друг другу в глаза, в унисон сбившись с мерного, бесшумного дыхания. Вздохнув и потупив взгляд, Марк объясняет: – Твои родители… погубят тебя. – Они точно не обойдутся со мной так, как твои с тобой, – Донхек не сдерживает мимолетной улыбки, ведь Марк, похоже, наконец прекращает притворяться, будто не помнит его. Он помнит все, и об этом кричит громче голоса его взгляд, когда он смотрит на донхековы голые колени, бедра, предплечья, маленькую татуировку на внутренней стороне плеча, аккурат там, где заканчивается короткий рукав рубашки. Никто не знает, настоящая она или нет, потому что Донхек никому не выдает своих тайн. – Почему молчишь? Слова Марка на вкус были другими, когда у него еще был холодный пирсинг в языке, всегда так странно контрастирующий с вязкой теплотой его поцелуев. Интересно, он целовал кого-то после Донхека? – Просто… не возникай больше, ладно? – вы не ослышались – Марк просит, и голос звучит его с какой-то сухой полынной надеждой. Донхек высмеивает эту надежду, отводя взгляд. Он бы с радостью рассказал очередную богохульную шутку, да только именно сейчас ни одна из них не приходит в голову. Как еще, если не сквозь смех, говорить о том, до чего же сильно он ненавидит каждую травинку, каждую ступеньку, каждый уголок, каждую паутинку в этом месте? И молитвы он читает, заучивая, лишь затем, чтобы отчеканивать их со сцены со всем ядом в голосе, на который он только способен. И хлеб он за обедами не ломает, как все, – нарочно вгрызается зубами в мягкую Христову плоть, да посильнее, – пусть ему самому воздастся за все грехи, пусть-пусть! Разве отнимать любовь человеческую – это не грех? Разве тот, кто однажды разлучил Донхека и Марка, не должен быть наказан высшим из наказаний – смертью? Конечно, нет. В космическом евангелии Ли Донхека точно не будет смертей. А что там будет? Доброта и любовь. И всем можно будет делать пирсинг и татуировки. Марк поднимается на ноги и, отряхнув сутану, подходит к двери. Донхек не сходит с дороги, не двигается ни на миллиметр – только поднимает медленно взгляд, чтобы сравняться им со взглядом марковым. – Я прихожу в это место переписывать отдельные страницы старых книг, которые смог спасти во время реконструкции храма, – с ума сойти, думает Донхек, да это же самое скучное хобби в мире. – Можешь приходить ко мне иногда. Донхек солжет, если скажет, что его сердце не пропускает удар, но внешне он остается невозмутим. – Зачем? Марк пожимает плечами. – Слушать меня. – Разве ты не молчишь, когда пишешь? Чужие губы растягиваются в секундной улыбке. – В этом и суть. / – Я думаю, пасторы тоже умеют грустить. Они с Джемином тайком мочат ноги в прохладной воде пруда, сбежав из жилого корпуса во время дневного отбоя. Донен уснул самым первым еще после обеда, – точно сейчас не ринется проверять, все ли сидят по комнатам. Донхеку с Джемином, как обычно, не спится, – они уложили Ренджуна, который настаивал на том, чтобы продолжить репетировать в саду, но в итоге поддался сонливости и отключился, свернувшись клубком поверх тонкого одеяла на своей кровати, маленький и худой, пахнущий мятой и хлебом. Они с Джемином удивительно похожи, только Джемин кажется Донхеку каким-то удивительно мудрым, – может, потому что он больше молчит. Ренджун тоже неглуп, но что-то в нем есть простое и приземленное, а вот Джемин вполне сгодился бы на роль первого пророка для донхековой Книги. – С чего ты взял?.. Джемин пожимает плечами, неловко водя босыми ступнями в мутной зеленоватой воде. – Ну, они ведь тоже люди. Щурясь от солнечного света, Донхек отводит взгляд и качает отрицательно головой. – А вот и нет, – заявляет он. – Они одновременно считают себя слишком важными, будто сами, приняв аскезу, стали воплощением Всевышнего, и принижают собственное я до размеров букашки, растоптанной ботинком. Они – актеры, а не люди. Маски. Живые и способные чувствовать так много ролей не сыграли бы. – А Марк?.. Здесь Донхек не сдерживает тихой усмешки. Если бы Джемин только знал, какую большую и страшную роль играет Марк среди всех этих жалких людишек, – в жизни не посмел бы снова задать подобный вопрос. Донхек обходит его аккуратным зигзагом, вместо этого вновь напрямую заглядывая в кристальную пустоту джеминовых глаз: – Хочешь написать что-нибудь в мою книгу? – предлагает он. Джемин отзывается легким удивлением. – Твою книгу?.. Если она твоя, разве ты не должен писать ее сам? Донхек качает головой. – Это так не работает, – объясняет он. – У каждого из нас, людей, свое пророчество. Как пленка на молоке, которую снимаешь слой за слоем, чтобы наконец добраться до сути вещей. А книга моя, – и правильнее будет книжка, это слово мне больше нравится, – будет называться Космическое Евангелие. Мы вместе ее напишем. Ты и я. И Ренджун, и Донен может быть. Замолкая и выравнивая дыхание, Донхек терпеливо ожидает ответа. Джемин тем временем озадаченно смотрит на собственные ладони, отряхивая их от пыли, земли и травы, и хмыкает в задумчивости. – Разве это не будет… ну… богохульством?.. Понимая, что он уже практически наверняка согласился, Донхек не сдерживает триумфальной улыбки и протягивает вперед руку, чтобы потрепать Джемина по волосам. – Не переживай, за это бог поцелует тебя в лоб перед сном. / С чего начать свое собственное пророчество, Донхек совершенно не знает. Спустившись из душной комнаты в подвал, который (а Марк говорил серьезно, когда приглашал) в любое время суток оказывается открытым, Донхек лежит на неудобной металлической койке, что все это время украдкой пряталась за письменным столом, и пялится в потолок, кусая кончик карандаша и обнимая тетрадь. Ему о многом хочется рассказать тем далеким цивилизациям, для которых он собирается написать Евангелие, но все его мысли неминуемо начинаются с Марка. Такое чувство, что сама жизнь на Земле началась с него, что – для Донхека – он был абсолютно всегда. Вот и не получается выдумать что-то эдакое, что не включало бы в себя перманентное марково присутствие. Поднявшись на ноги, Донхек принимается мерять шагами тесную коробку подвала до тех пор, пока одинаковые серые стены не начинают плыть перед его глазами. Он останавливается у гнилого распятия и долго пялится в две темно-древесные пустоты на христовом лице, прежде чем спросить полушепотом: – Твой отец не мог начать эту чертову Вселенную не с любви? – Донхек? Легок на помине. Донхек оборачивается, отвешивая Марку непринужденный поклон. Твой отец не мог начать эту чертову Вселенную не с войны? Марк отодвигает скрипящий деревянный стул, одергивает сутану, садится, кладя обе руки на стол и раскрывая на нужной странице внушительный фолиант, что прежде бесхозно лежал рядом с подсвечником и металлической кружкой из-под воды. Ах, да. В начале было Слово. – Не думал, что ты придешь раньше меня, – Марк прокашливается, блуждая по строчкам книги несколько взволнованным взглядом. Как будто у них – и до чего же это забавно – свидание. Донхек находит все происходящее крайне уморительным, а потому, подавив усмешку, семенит обратно к койке, присаживаясь на самый ее край и укладывая на свои колени по-прежнему нетронутую тетрадь. Хочется задать Марку тот самый вопрос, который он прежде задал Джемину. Просто чтобы в очередной раз услышать его отказ. – Марк? – вместо этого вполголоса зовет он. – Да? – откликается тот, вздрагивая, но не поднимая взгляда. Держа наготове карандаш, Донхек медленно открывает тетрадь на своих коленях. Складывает вдвое, чтобы было удобнее писать. И затаивает дыхание. – А скажи мне какое-то Слово. – Слово? – уточняет Марк. – Ага. Первое, что приходит в голову. Немного подумав, все еще не отрывая взгляда от страниц своей старой книги, Марк закусывает губу: – Пускай будет «лето». Донхек перекатывает лето на языке, словно карамель. – Пускай будет лето. Именно с лета начинается Космическое Евангелие.