Поезд на Чаттанугу

      ***

      Из истерики его вытащила хлесткая пощечина. Вернее, две: сначала — по правой щеке, потом — по левой. Рука у Семена оказалась весьма тяжелой.       — Еще?       — Нет, спасибо.       — Может, все-таки водочки? Шампанское — зло. С него только нервы делаются ни к черту.       — Я лучше… домой.       Смотреть на людей, которые еще совсем недавно казались вроде бы… не чужими, не хотелось. Андрей знал подобное за собой: сильные эмоциональные потрясения вводили его в состояние ступора. Странно, но на работе ничего такого с ним не происходило: подумаешь, аврал! Привычное дело. Рождение, смерть.       Семен спорить не стал, только посмотрел отчего-то грустно. Жена молчала. И правильно делала: машинам слова не давали.       Очень осторожно Андрей закрыл за собой входную дверь.       Бывший дом уже не ощущался домом. Просто стены и какие-то паскудные ошметки быта. Однако предаваться унынию или любым другим деструктивным чувствам было некогда. Время уходило, и даже казалось: можно сердцем или шкурой, не глядя на часы, определить, сколько его еще там, впереди.       — Что-то я хотел…       А! Ну конечно. Коробка с пластинками стояла в самом дальнем углу стенного шкафа, только вот послушать их уже давно было не на чем. До переезда в прадедовой коллекции имелись граммофон и патефон, но потом пришлось их продать — слишком много занимали места. Да и пластинок осталось никак не больше двух десятков. Зато самые-самые. И среди них — «Поезд на Чаттанугу» с автографом Гленна Миллера. «Золото! Чистое золото!» — как любил умильно приборматывать Рудик, складывая свои короткие волосатые ручки на солидном, упругом животе. Кстати! Позвонить Рудику! Не дай бог его не окажется в пределах досягаемости. Он ради исполнения заветной мечты откуда угодно к Андрею сорвется, но успеет ли до завтра, вот в чем вопрос? Конечно, для страсти настоящего коллекционера расстояния — не помеха, но… но… Жизнь Андрея неслась нынче по настолько непредсказуемым рельсам, что рисковать он не хотел.       Телефон Рудольфа Шварца вспомнился сразу. «Рудик! Зови меня Рудик! Мы же с тобой натурально родные люди!» Еще бы! Сколько этот прощелыга с тонким музыкальным вкусом ходил вокруг Андрея, уговаривая расстаться с прадедовой коллекцией! Практически, бессмертная басня «Ворона и лисица». Иногда Андрею казалось, что в их тандеме он сам и впрямь ворона, а иногда — что ничего себе, вполне зубастый бизнесмен. Во всяком случае, последнюю партию драгоценного товара он собирался продать по самой высокой из возможных цен. Даже рискуя войти в историю отечественного коллекционирования омерзительным сквалыгой и шкурником.       На звонок Рудик отозвался почти мгновенно — будто бы сердцем чуял, кто домогается Его светлейшества с незнакомого номера.       — На проводе!       Он всегда говорил: «На проводе!», словно у нынешних телефонов еще остались какие-то провода. Иногда Андрея этот псевдоинтеллектуальный выпендреж бесил, а иногда развлекал. Сегодня — просто стало легче дышать. Дозвонился, черт! Дозвонился!       — Рудик, ты где?       — На своем продавленном диване, мон шер! Где же мне еще быть? Пауки, кружка глинтвейна и старый вытертый плед — вот и все мои друзья. Кроме тебя, само собой!       Андрей представил дивную картинку и против воли хмыкнул. Пауки, как же! А что в таком случае делают двадцать две — или сколько их там? — горничные, день и ночь наводящие чистоту в загородном особняке Шварца? Ежеминутно помирают от скуки? Нет, особняк был не из самых помпезных, а среди соседей выглядел и вправду довольно скромно, но пауки…       Он так долго молчал, размышляя о всякой ерунде, что Шварц забеспокоился:       — Андрюшенька, у тебя что-то случилось? Телефон потерял? То-то я смотрю: номер незнакомый.       — Отобрали, — вздохнул Андрей. Вздох получился весьма натуральным. «Еще немного, и я стану великим специалистом по части вздохов. Наверное, даже смогу диссертацию на досуге написать. Нужны им там, на Марсе, высокоумные научные труды?» — Мерзавцев развелось, Рудик, не поверишь!.. Хоть из дома не выходи. Буквально в каждой подворотне.       — Мы с ними боремся! Изо всех сил боремся! Не далее как вчера Совет принял постановление…       Это грозило затянуться надолго. В миру Рудольф Шварц занимал какую-то непыльную, но красиво звучащую и роскошно оплачивавшуюся должность в правительстве и за престиж родной конторы повсеместно стоял горой. Андрей в такой ситуации обычно позволял себе чуток подремать на своем конце пресловутого «провода», давая Рудику возможность в очередной раз самоутвердиться за чужой счет и потешить свое непомерное самолюбие, но сегодня у него имелись некоторые проблемы с терпением и временем.       — Ты все еще заинтересован в остатках коллекции?       С Рудика мгновенно сдуло весь наигранный пафос. Человек с тысячью лиц, в одном он всегда оставался предельно серьезен и собран — когда дело касалось его драгоценных пластинок.       — Андрюша, ты что, собираешься их… продать? Полностью? И… «Поезд»?       — И «Поезд», само собой. Ты же сам просил: ежели что — к тебе первому. Вот… Ты первый. Интересует?       — Андрюша! Как ты можешь сомневаться! Конечно! Через час буду у тебя!       Андрею не хотелось, чтобы Рудик видел его бывший дом сейчас, когда тот превратился в натуральные руины прошлой жизни. Не хотел, чтобы задавал лишние вопросы. А уж по части личных вопросов господин Шварц был настоящим мастером!       — Я не дома, — ложь слетела с языка легко и невесомо — Андрей аж поморщился. Раньше он не любил врать. — Лучше я сам заверну к тебе. Через… м-м… часа полтора. Представишь меня паукам.       — Идет!       Когда Андрей ввел в терминале такси адрес Рудика, ему показалось, что даже стандартный пластиковый болван, занимавший водительское место (пассажиры, как выяснил социологический опрос, чувствовали себя некомфортно, если там никто не сидел, хотя управлял машиной по-прежнему автопилот), посмотрел на него с уважением. Еще бы! В нынешние времена только глухой, пожалуй, ни разу не слышал про поселок «Золотое сечение». «Я предупрежу на въезде!» — каждый раз успокаивал Андрея Рудик. И все равно Андрей каждый раз слегка опасался, что с башен охраны по нему откроют огонь — уж слишком серьезно выглядели стоящие там военные, держащие в руках какое-то зловеще поблескивающее на солнце оружие.       — Адрес прибытия! — радостно известил пластиковый болван.       Расплачиваясь, Андрей приложил карточку к терминалу. Сейчас только самые замшелые ретрограды все еще пользовались по старинке пластиковыми картами, остальные предпочитали телефон или вживленный под кожу в запястье индивидуальный чип, содержащий всю нужную информацию, но… почему-то хотелось перестраховаться. Похоже, с легкой руки Семена он обзавелся личной паранойей. Хотя лучше бы ему было обзавестись собакой.       Например, вот такой, как эта, выскочившая навстречу, огромная, коричневая, сплошь состоящая из радости и литых мускулов собака-улыбака. (Андрей не сомневался, что улыбака мгновенно превратится в злобную кусаку, стоит хозяину сказать: «Фас!», но проверять, по понятным причинам, не планировал. С животными он предпочитал жить в дружбе. Впрочем, с людьми до последнего времени — тоже.)       — Сакс, мой драгоценный! Смотри, кто к нам пришел!       Хозяин встречал его на подъездной дорожке. Особая честь и знак высочайшего благоволения. Андрей, возможно, даже принял бы радостный блеск в глазах хозяина особняка (и собаки) на свой счет, если бы не неприкрыто алчный взгляд в сторону тяжеленной квадратной сумки, весьма ощутимо оттягивающей книзу его правое плечо.       — Андрюша. Сколько раз я тебе говорил: купи специальный кейс! Ну как же так! Это же натуральное преступление — таскать подобные раритеты в каком-то… — У Рудика аж усы встопорщились от возмущения. — Чемодане! Ты бы еще их в тележку на гравиходе запихнул и автопилот включил! Подходи, кто хошь, бери, что хошь!       Андрей равнодушно дернул свободным плечом. Тоже мне, королева драмы!       — Ну ведь добрался же я до тебя без потерь.       — Чудом! Исключительно чудом! Очевидно, кто-то там, сверху, приглядывает за такими как ты…       «Лохами», — мысленно завершил за него фразу, ничуть не обидевшись, Андрей. Что ж, надо признать, имелись у него нынче проблемы посерьезней мнимой опасности для раритетных пластинок.       В особняке было тепло и тихо, пахло воском, лимоном и солидным, благородным деревом. Похоже, совсем недавно прислуга закончила натирать полы. «Старая Англия, блин!»       — Проходи, дорогой, проходи! Чувствуй себя как дома!       Андрей ничего не мог с собой поделать: жизнерадостный Рудик напоминал ему почуявшую кровь зубастую акулу, сужающую круги, подбираясь все ближе и ближе, вокруг своей жертвы.       — Выпьешь чего-нибудь?       — Спасибо, у меня еще куча всякого на сегодня. Так что давай побыстрей.       — Конечно-конечно! Все понимаю! Маленькие дети и работа! Откуда тут взяться времени на простые радости жизни? Ты все-таки, Андрюшенька, не забывай иногда отдыхать. У Пашеньки ведь никого, кроме тебя, нет.       «Папа, мне не нравится этот дядя!» — «Почему он тебе не нравится?» — «Слишком сладкий». Это точно: слишком сладкий. Приторный — аж зубы сводит.       Рудик, между тем, уже провел его в роскошную, оформленную под старину, библиотеку, от пола до потолка заполненную книгами в кожаных переплетах с золотым тиснением. (Которые, как был почему-то совершенно уверен Андрей, никто никогда не читал.) С многозначительным видом выдернул на первый взгляд случайный том Большой Российской Энциклопедии, приложил растопыренную правую ладонь к его форзацу. Через пару мгновений секция с книгами, напротив которой они с Андреем стояли, бесшумно поползла в сторону. Витая потайная лестница вела вниз. Каждый раз, ступая на нее, Андрей внутренне готовился к тому, что ему не удастся снова увидеть солнечный свет. Уж больно это все напоминало какой-то классический детектив или фильм ужасов. «Свидетелей надо убрать». Или все-таки «Тайна „Золотого сечения“»?       Ему долго не давал покоя вопрос: зачем вообще пускать постороннего, в сущности, человека, в эту святая святых? А потом дошло: господин Рудольф Шварц, владея несметными, с его точки зрения, богатствами и драгоценнейшими сокровищами, просто хвастался, будто мальчишка, нашедший на берегу моря обкатанное волнами цветное стеклышко. Хвастался перед тем, кто был ему не соперник и явно не представлял собой угрозы. Зато мог понять и, так сказать, оценить. Да-с, оценить!       Обычно Андрей спектаклю подыгрывал, улыбался в нужных местах, с подобающим трепетом касался отдельных экземпляров и впрямь весьма выдающейся коллекции, сам рассказывал истории, которыми щедро делился с ним, еще совсем мелким, прадед. А сегодня… Сегодня ему просто хотелось оформить побыстрее необходимые документы, получить деньги и уйти.       — Не жалко? — вдруг сделавшись серьезным, поинтересовался у него Рудик, бережно, точно ребенка, принимая из рук в руки сумку с пластинками.       Занятый своими мыслями Андрей не сразу его понял.       — Жалко?       — Отдавать такую ценность. Ты ведь их не только хранишь, я знаю. Ты их слушаешь.       — Все равно теперь не на чем, — пожал плечами Андрей. — Да и в сети можно найти что угодно.       Тут он, конечно, лукавил. Самые современные, самые-самые дорогие акустические системы не создавали того эффекта звучания, который был по силам древнему, но все еще рабочему прадедушкиному граммофону, теперь гордо возвышавшемуся на специальной тумбе посреди других таких же музыкальных красавцев из Рудиковской коллекции. Здесь обитали и старый добрый Патэ, и просто роскошный граммофон Эмиля Берлинера, и даже фонограф Томаса Эдисона.       Почтительно, словно боясь на них дышать, Рудик выложил на огромный, покрытый бильярдным зеленым сукном стол все двадцать пластинок. Андрею на миг показалось, что, когда он взял в руки диск с «Поездом на Чаттанугу», его руки, руки прожженного дельца, политика и коллекционера, слегка задрожали. Чудеса, да и только! Вот что с людьми делает подлинная страсть!       — Не могу поверить, что они теперь все мои. «Поезд» с автографом самого Гленна Миллера! Да это же бесценно!       Андрей хмыкнул.       — И все же я бы осмелился напомнить о низменной, так сказать, материальной стороне вопроса.       — Да-да, конечно… — пробормотал Рудик, все еще не в силах оторвать взгляд от своего главного сокровища. — Не беспокойся, я тебя не обижу.       — Полагаюсь на твое слово.       — Честное-благородное!       Только полный и окончательный дурак стал бы полагаться на честное-благородное слово господина Рудольфа Шварца. Ибо не было никогда в этом господине ни честности, ни благородства. А вот страх за свою репутацию коллекционера, как ни странно, имелся. (Чему Андрей не переставал удивляться на протяжении их долгого знакомства.) И он, этот страх, нынче казался лучшим гарантом их с Пашкой материального благосостояния.       Почти спокойно Андрей смотрел, как бледная, будто бы вечно зимняя, пухлая рука господина Шварца выводит на листке белоснежной плотной бумаги итоговую цифру со многими нулями. И на вопросительно вздернутую бровь согласно кивнул. Цифра совершенно точно отражала итоги многолетней договоренности, и количество нулей соответствовало ожиданиям. Ни показательно сомневаться в своем решении, ни играть на повышение Андрей не планировал. Он планировал сбежать, как только деньги капнут на тот самый тайный, заветный отцовский счет. Вызвать такси — и ту-ту! У него еще имелась куча дел. А час Х подбирался все ближе и ближе. И встреча с Пашкой.       — Проверь, — серьезно велел Рудик.       Вот и все. Андрей проверил. Сумма на счету не отличалась от суммы на бумаге. Осталось поставить свою роспись на договоре купли-продажи. Вернее, на двух договорах. Все пластинки шли списком, и лишь «Поезд» был оформлен отдельно. Андрей улыбнулся уголком рта. Жемчужина! Бесценная жемчужина! Господин Ихтиандр, вы ее доставили по назначению и можете быть свободны!       — Не хочешь послушать напоследок?       Андрей слегка растерялся. Мыслями он уже находился дома и искал повод, чтобы помириться с соседом. И с… Со своей женой. Время напоминало тоненькую струйку песка в старинных часах. Сверху песка оставалось все меньше, а снизу — совсем наоборот. Целая пустыня. Иногда ему казалось, что скоро он просто-напросто утонет в этих проклятых песках. Ни родников, ни оазисов с пальмами. Только безжалостное солнце.       — Послушать… Что именно?       Рудольф ласково провел ладонью по разложенным на зеленом сукне пластинкам.       — Да что хочешь! Можем вообще все, если, конечно, ты никуда не торопишься.       Андрей торопился, но почему-то отчаянно не хотел демонстрировать это собеседнику. Мягкий и, на первый взгляд, добродушный балагур Рудик сейчас представлялся ему опасным хищником, которому нельзя показывать свои слабости. К которому ни в коем случае не следует поворачиваться спиной.       Слушать вместе только что проданные (и купленные) пластинки уже стало их с Рудиком своеобразной традицией. Ритуал прощания — нечто вроде похорон. Поминальные речи сказаны, траурная музыка отыграла, время расставаться навсегда. Вероятно, у Рудика имелась своя версия происходящего, но ею Андрей никогда не интересовался.       — Все — слишком долго, извини. Это ты без меня. А я, если можно, послушал бы «Поезд».       — «Поезд» — истинный шедевр, — серьезно кивнул Рудик, раскручивая ручку горделиво сияющего в мягком свете изысканных бра граммофона. — Тебе не жаль с ним расставаться? Все-таки семейная реликвия.       — Немного, — пожал плечами Андрей, привычно усаживаясь в одно из двух белоснежных кожаных кресел, имеющихся в этом странном месте. Похоже, даже старинные пластинки, размещенные по стенам в специальных креплениях, взирали на него с осуждением. Еще бы! Редкость! Одна из наиболее дорогих джазовых пластинок в мире! С автографом самого Гленна Миллера! Да к тому же — семейная реликвия! А он…       Андрей ничего не мог бы сказать в свое оправдание, кроме того, что Пашка, определенно, стоит дороже, чем все семейные реликвии мира. И он свой выбор сделал. А музыка… Это просто музыка.       Рудик уселся в противоположное кресло и, откинув голову на спинку, блаженно полуприкрыл глаза. Сквозь легкое потрескивание и скрип (пластинка для своего возраста пребывала в практически идеальном состоянии) было слышно, как набирает скорость, рассыпается джазовыми синкопами музыка, похожая одновременно и на жаркое лето, и на танцы в модном чикагском клубе, и на прибывающий к перрону старинный поезд. А потом в мелодию вплелся роскошный, чуть хрипловатый и очень правильный голос…       Pardon me, boy       Is that the Chattanooga Choo Choo?       Почему-то именно в этот момент Андрею вдруг представилось, что знаменитый поезд отходит не от маленькой провинциальной станции, а от огромного современного космопорта по маршруту «Москва-Марс». Кто сказал, что на Марсе не существует города со странным названием Чаттануга? (Чаттануга Чу-Чу!)       Когда песня закончилась, он улыбался. И даже почти неслышно напевал себе под нос:       Из Пенсильвании ты отбыл где-то в три сорок пять,       В Балтиморе ты успел журнал дочитать…       Счастливый хозяин лично проводил его до ворот. Рядом, помахивая хвостом, шел огромный Сакс, пожалуй, единственный в мире пес, названный в честь музыкального инструмента. Андрей подумал, что не станет вызывать такси — когда оно еще приедет! Нужно всего-то выйти за пределы поселка и сесть на скоростной поезд. Станция — в пяти минутах ходьбы, а дороги в здешних краях хороши в любое время года. Заодно и подвигается чуток, а то при такой жизни его вот-вот скрючит старческий радикулит.       Прощаясь, Рудик (или уже господин Рудольф Шварц?) с любезнейшей, но почему-то сильно смахивающей на акулью, улыбкой в последний раз пожал ему руку.       — Приятно было с тобой иметь дело, Андрюша.       Андрей вежливо наклонил голову.       — Взаимно.       — Надеюсь, у тебя все будет хорошо.       Показалось, или в голосе господина Шварца и впрямь скользнули какие-то не слишком доброжелательные нотки? С чего бы?       — У меня все будет хорошо, спасибо за беспокойство.       — Времена нынче… непростые. Одинокому мужчине с мальчиком… сложно.       Разговор становился все страннее и страннее. Многозначительные паузы, намеки, умолчания. Судя по опыту предыдущего общения, к детям как к таковым господин Шварц был совершенно равнодушен. А нынче — уже не первый раз: «Пашенька», «мальчик». Неужели что-то знает? Про Андрея? И про… Пашку? Накрыло волной облегчения при мысли, что еще дома, пребывая в состоянии отчаянной обиды и глухой злобы, стянул с пальца обручальное кольцо и сунул его в карман. Подальше от всяческих любителей чужих личных подробностей.       — Мы справляемся.       На миг померещилось сытое, высокомерное довольство в небольших карих глазах господина Шварца. «Попался, сученыш? Забрал я у тебя все, что было тебе дорого? А теперь проваливай, зайчишка-трусишка!»       Мог ли уставший ждать, когда Андрей, наконец, решит расстаться с главной частью своих сокровищ, Рудик слегка поторопить события? Стукнуть «куда следует», учитывая нынешние законы и тенденции? Запросто! У него, пожалуй, и связей, и отсутствия совести вполне бы на такое хватило. Спасибо, что хоть деньги все-таки выплатил согласно уговору. Можно сказать, повезло. Кодекс чести российского коллекционера!       Еще вчера от подобных сумасшедших мыслей Андрей, определенно, совершил бы какую-нибудь глупость: заорал, принялся душить уважаемого господина Шварца голыми руками, рискуя быть разорванным на куски бдительным Саксом, привлек бы к себе внимание охраны «Золотого сечения» и окончил день в тюрьме — без права на адвоката и выход под залог. А сегодня он чувствовал себя скалой, о которую разбиваются ледяные упрямые волны. «Я — скала. И я выстою. У меня есть цель — улететь на Марс. С Пашкой. А Семен мне поможет». (Сенька, Сенечка, Сеня.)       Его даже хватило на то, чтобы вежливо кивнуть на прощанье. Действительно ли Рудольф Шварц играл в этой пьесе роль главного злодея или же был чист и невинен аки младенец — без разницы. Прошлое — прошлому. А у Андрея имелось, чем заняться в настоящем.       — И я надеюсь, что теперь ты забудешь мой номер телефона! — прилетело уже в спину.       Он утвердительно угукнул и осторожно закрыл за собой калитку. Впереди было много дел. Поезд не ждет.