Поезд на Чаттанугу

      ***

      Юлька хотела домой. От постоянной необходимости держать осанку у нее болела спина, от высоченных «концертных» каблуков — ноги, от чересчур громкой музыки — голова, от вечной благожелательной улыбки — щеки, от бесконечного пения — связки, а волосы… волосы она нынче, похоже, придя в номер, снимет вместе со слоем лака. Красота! А впереди — еще полторы недели концертов. Какой уж тут дом!       Юлька ненавидела гастроли. Особенно — крутое заграничное турне. На афишах крупными, наглыми, золотыми буквами значилось: «Юлия Навицкая — русская звезда джаза!» Ну какая, скажите на милость, из нее звезда? Всех-то достоинств — голос с действительно красивым, непривычным для нашенского слуха «иностранным» тембром. Джазовый голос. «Ты создана, чтобы петь джаз», — так ей сказал давно, еще в детстве, лукаво улыбаясь, один великий старик. И она ему поверила. Пела где придется: по кабакам (это уже тогда было самое выгодное), на летних эстрадах, в деревенских клубах, в захудалых районных ДК, моталась по конкурсам и почти никогда не брала первых мест. Не с ее репертуаром было претендовать на что-то, скажем, на «Песне года». Однако, как выяснилось, исхитрилась засветиться. И когда вдруг «все стало можно», ее позвали. И не куда-нибудь, а в Америку. На родину джаза.       Сначала Юлька возмутилась:       — Да туда же лететь!.. А я самолетов боюсь.       — Ничего, — успокоил ее Макс Бессонов, друг и художественный руководитель их маленького ансамбля. — В тамошних самолетах выпивка бесплатная. Накатишь — и будешь как огурчик.       — От выпивки меня тошнит… — продолжала ныть Юлька.       — Тогда просто возьмешь с собой снотворное. До Самарканда же в прошлом году долетела? И до Мурманска — в позапрошлом. Во-о-от! И до Нью-Йорка долетишь.       — А если крушение? Трах-бах! Осколки — в океан. На кого я оставлю Лерочку?       — У Лерочки, между прочим, есть папа. Живой и невредимый. Который все равно сидит дома без работы.       — Там, в Америке, одни бандиты. И русская мафия. Я буду петь для них?       — Ты будешь петь для всех, кто купит билет. Не дури, Юль! В этих Штатах сейчас просто жутчайшая мода на все русское. «Горбачьёв! Перьестройка!» Поднимешь бабла, машину своему принцу подаришь. Пусть хоть таксует, что ли. Лерке джинсы привезешь нормальные, не с Черкизовского. Барышне замуж скоро, а ходит в том, что тетя Фая из старых маминых одежек перешивает.       — Я… мне страшно, Максик. Я за границей ни разу в жизни не была. Даже в Болгарии. А тут Америка…       — Так это же прекрасно! Спеть в Новом Орлеане — разве не мечта всей твоей жизни? И ведь споешь! У тебя там целых три выступления!       — Ну да, одно из них — в местном русском кабаке.       — Откуда вдруг такое презрение к кабакам, подруга?       — Да не презрение, Макс! Что я, кабаков не видела? Мне просто… страшно. Я… по-английски говорю с ужасным акцентом. Они будут надо мной ржать.       — Ты по-английски поешь как черный ангел. Они в тебя влюбятся — вот увидишь! Юль, ты ведь и сама понимаешь — такой шанс выпадет раз в жизни. Тем более…       Макс, будучи человеком воспитанным, хотя и изрядно потрепанным суровыми буднями отечественной эстрады, не произнес вслух «в твоем возрасте», но она его отлично поняла. Действительно: хорошо размышлять о перспективах, когда тебе восемнадцать, но в сорок пять уже как-то… И то, что «баба ягодка опять», совсем не утешает. И сколько еще продержится ее «чудный, ни на что не похожий», типично джазовый голос? Иногда ей казалось, что в газетах Юлию Навицкую вот-вот начнут именовать ласково «бабушка отечественного джаза». И кому она станет тогда нужна? Хоть здесь, хоть в Америке.       И Юлька решилась.       А теперь ее отчаянно тянуло домой. Хотелось враз плюнуть и на контракт, и на Леркины джинсы, и на Стасову машину. Хотелось выспаться на своем родном комковатом матрасе, и чтобы Стас привычно сопел в плечо. Хотелось компота из сухофруктов — на обед и собственноручно пожаренных сырников — на завтрак. И Леркиного традиционного ворчания по поводу того, что мать опять извела на себя весь шампунь.       Из сладких грез ее вырвал чей-то полурык-полушепот:       — Ба-агиня! Ба-а-агиня! Па-а-азвольте ручку! Припасть!       Юлька сосредоточилась на сидящем (оказывается) рядом с ней мужике (кто-то из устроителей турне или просто так?): бритая налысо башка, на шее- золотая цепь, по которой вполне мог бы бродить знаменитый кот ученый. Да и сам мужик сошел бы, пожалуй, за дуб, если бы не отвратительного цвета малиновый — или темно-красный? — пиджак. Откуда этакие красавцы берутся здесь, в Америке? Внутренний голос не без ехидства отозвался: «Оттуда же, откуда и у нас».       — Ба-агиня! Водочки? Водочки! На-а бра… На бру-ут… На-а-а брудершафт!       Последнее слово ему далось не сразу, но он искренне старался. Вечер в русском ресторане на Брайтон-Бич явно переставал быть томным. Самая жопа заключалась в том, что слинять по-тихому в свой отдельно взятый номер она не могла. Собственно, собрались здесь именно ради нее.       — Ба-а-агиня!       Взгляд мужика в красном отчетливо залип на Юлькином декольте, и ей сразу захотелось разбить о лысую макушку полупустую бутылку шампанского, приговаривая ласково: «Мальчик, да я тебе в бабушки гожусь!» Содержимого декольте ей, конечно, стыдиться, несмотря на возраст, не приходилось, но сегодня она, определенно, предпочла бы чуть меньше интима.       Юлька помотала стремительно тяжелеющей головой. Интересно, как зовут этого… любителя прекрасного? Их представляли друг другу? Она не могла вспомнить. Зря весь вечер пила шампанское! Может, и впрямь нужно было водочку? И организму привычнее. Но водку после шампанского… Не-е-е! Этот урок она выучила еще классе в восьмом.       — Ба-а-агиня!.. — шепот прозвучал совсем уж близко. Наверное, потому, что обладатель малинового пиджака и золотой цепи почти впечатался носом в Юлькину шею. Фу-у! По спине сразу побежали омерзительные мурашки. Пришлось со всей возможной деликатностью выскользнуть из намечающихся объятий.       — Извини, дорогой, но мне пора на сцену.       На самом деле, ее выступления на сегодня уже можно было считать законченными — всю оговоренную заранее программу она исполнила в первой половине вечера. Но куда еще, как не на сцену, может слинять девушка в ресторане от чересчур навязчивого поклонника, если не хочет, чтобы вечер скатился в пьяный дебош и примитивный мордобой?       Несущееся вслед скорбно-разочарованное: «Ба-агиня!» — только придало побегу скорости. Главное, чтобы в процессе не подвернулся каблук. Шампанское всю жизнь шло во вред устойчивости ее походки.       Оркестр не возражал, когда Юлька попросилась спеть. Они вообще в этом заграничном турне ходили вокруг нее на цырлах. Как же! Если бы не Юлишна, хрен бы им оторвалась эта самая крутая заграница! И играть за американские «рубли» они готовы были практически без перерыва — и даже сверхурочно. Лишь бы платили.       — Что тебе изобразить, звезда моя? — многозначительно огладил свой сакс Лева Шерн, а Илюха сымпровизировал нечто лихое на рояле, вызвав волну оживления в зале.       Юлька пару мгновений раздумывала: стоит ли? А потом махнула рукой.       — «Очи черные». Они ведь от нас такое и ждут, правда?       — Ну, если ты не хочешь что-нибудь не столь попсовое… Может, из Гершвина?       — Ой, Лева, не рассказывайте мне мансы!.. Я таки еще не взялась за русские народные!       Лева, конечно, кокетничал. При желании их дружный, проверенный временем и совершенно безбашенный коллектив мог и из «Калинки-малинки» сделать забубенный джаз, да такой, что жители Гарлема взвоют от черной зависти. Но сегодня у Юльки ни на что слишком радикальное уже не имелось сил. А «Очи черные» она еще со времен консерватории могла спеть с закрытыми глазами и даже стоя на голове.       Взвилась к небесам и упала скрипка. Бархатно пророкотал рояль. Томно заплакал сакс. Юлька запела о любви.       

      ***

      — Кому, мне?       Краснопиджачного у столика не обнаружилось. Зато появилась огромная корзина белых роз. «Как в фильме «В джазе только девушки»! — восхищенно фыркнула про себя Юлька. — Не хватает разве что таинственного миллионера с яхтой!»       Притащивший корзину официант улыбался подобострастно. Еще бы! К такому подарку должны прилагаться вполне достойные чаевые.       — От кого это?       — Джентльмен за столиком у стены.       Джентльмен, ага. После знакомства с колоритным обладателем красного пиджака и золотой цепи в джентльменов среди обитателей сего прелестного места верилось не очень. Хотя, говорят, чудеса иногда случаются. Занесло же, например, Юльку Навицкую в далекую страну Америку?       И что теперь прикажете делать? С такими корзинищами она сталкивалась впервые. Совершенно дурацкая, никому не нужная, хотя и довольно впечатляющая роскошь. Завтра — перелет в другой город. Не тащить же розы с собой? У Юльки и своего багажа хватало — не до цветов. А если представить, сколько эти проклятые розы стоили… Лерке приличные джинсы точно можно было бы купить. И не одну пару. Или чуть-чуть докинуть — и уже не джинсы, а Стасу — машину. Тьфу ты! Девушке бы радоваться, а девушка все о деньгах. Дерьмовая жизнь!       Наверное, благодарная улыбка, посланная в сторону щедрого дарителя, вышла малость натянутой, потому что мужчина из-за столика у стены выбрался и направился к Юльке. Захотелось взвыть. Да что им тут всем — медом намазано?!       — Разрешите?       Голос у мужика был приятный, можно сказать, интеллигентный, да и сам он выглядел весьма достойно в своем чуть мятом (оттого, что натуральном!) льняном костюме. И по-русски говорил почти без акцента. Но вот это «почти» что-то такое задевало внутри и даже слегка интриговало.       Юлька изобразила царственный наклон головы. Во всяком случае, ей хотелось думать, что получилось царственно. Вполне возможно, что со стороны она сейчас напоминала старую, усталую лошадь.       — Подозреваю, что вы уже сами себя пригласили.       Нет, все-таки лошадь! Начать, что ли, демонстративно жевать подаренные розы — вместе с шипами?       Усевшийся рядом мужик на Юлькин демарш почему-то не обиделся, только улыбнулся — щедро, от души. Юлька аж загляделась.       — Андрей Степанов.       — Юлия Навицкая. Хотя вы, полагаю, уже в курсе.       Вышло неловко. Черт! Нужно было сразу после песни убираться в отель. И плевать, что там подумают про нее организаторы тура! Нынешние русские, как известно, тонкостью воспитания особенно не страдают. Здесь это называется «загадочная русская душа». Степанов… Степанов… Что-то до боли знакомое!       И тут же память откликнулась мягкими, будто домашними интонациями Игоря Бутмана: «Жаль, Юлечка, что вы разминулись с Андрюшей Степановым. Я бы вас представил друг другу. Играет как бог! Вы бы с ним непременно спелись!» — «А он?..» — «Да года три назад женился на американке и сорвался в Штаты. Говорят, делает там карьеру». Господи, какая она дура!       — Да, я в курсе.       Юлька покраснела до кончиков ушей. Вот тебе и «бабушка русского джаза»! Смущается, как малолетка перед завучем!       — Простите, бога ради, вы ведь тот самый Степанов? Который играл с Кармен Макрей? И… и…       Ее запястье накрыла чужая прохладная рука. Сильные, уверенные пальцы пианиста.       — Я играл со многими. Кармен, конечно, — одна из величайших. Почему вы так нервничаете?       «Потому что жизнь меня к такому не готовила. Не готовила к вам».       — Наверное, я просто устала.       — Не хотите погулять? Тут недалеко океан. Вы любите океан?       Юлька любила океан. Теоретически. Практически же за время гастролей ей так и не удалось приблизиться к нему хотя бы на расстояние визуального контакта. (Переезды, репетиции, выступления. «График конский!» — как говаривал Макс Бессонов. Поспать получалось только в автобусе или в самолете.)       — А… розы?       — Мы вернемся.       Почему-то она пошла за ним без единого слова возражения — как собака за любимым хозяином. Или просто за тем, кто внезапно показался… не чужим. Усталая, одинокая собака. Дура-собака на гигантских каблуках.       Туфли Юлька скинула уже через пару кварталов. Всегда поддерживавший дома жизненный лозунг «Лопни, но держи фасон» здесь не работал. Оставалось радоваться, что туфли она нынче надела на босу ногу и не пришлось глупо прятаться в подворотне, стягивая с себя чулки. Знаменитый джазовый пианист Степанов шел рядом, небрежно засунув руки в карманы, с блаженным расслабленным выражением на лице и едва не насвистывал. Юлькины переживания по поводу каблуков его совершенно не занимали. Хотя в какой-то момент он вежливо поинтересовался, не хочет ли она опереться на его руку. Юлька отчаянно помотала головой. Он пожал плечами и пошел дальше.       Океан оказался совсем не таким, каким представлялся Юльке. Море и море! Правда, пахло вкусно: йодом, солью и свежестью. А еще чем-то неуловимым, бередящим душу, прекрасным. Дальними странами и тропическими островами? Или это Юлька себе нафантазировала? Для нее и Черное море в районе Адлера, где они работали летом семьдесят шестого, пахло очень похоже.       — Красиво…       Огромный город ворочался у них за спиной, шумел, искрился огнями, отражался в воде. Где-то — на грани слышимости — бумкала басами музыка, отскакивали от воды голоса, переливался смех. И не скажешь, что ночь.       — Вам нравится?       — Я бы хотела прийти сюда на рассвете. Рассвет над океаном.       — Что мешает?       — Мы завтра улетаем в Лос-Анджелес. А оттуда — домой.       Юлька поворошила пальцами ноги песок. Он уже успел остыть и теперь приятно щекотал ступню.       — Жаль… Хотите искупаться?       — В отсутствие купальника? Нет. Но…       Волна облизала ноги, и на мгновение стало холодно. А потом опять тепло. Юлька подтянула повыше подол роскошного (и единственного) концертного платья и шагнула чуть глубже. Андрей Степанов расхохотался, снял свои мягкие кожаные туфли и носки, бросил их рядом с Юлькиной обувью на берегу и, подвернув льняные штанины, последовал за ней в воду. Это было… мило, совсем по-мальчишески. Улыбаясь, Юлька подала ему ладонь, и, взявшись за руки, они неторопливо двинулись вдоль берега, изредка ежась от долетающих до них брызг.       Разговор тек неспешно и спокойно — как-то сразу ни о чем и обо всем. О музыке, о жизни в Америке и в Советском Союзе (Андрей мечтал приехать домой с концертами), о книгах и о любимых блюдах. В процессе они как-то просто и незаметно перешли на «ты».       — Сколько времени? — наконец встревожилась Юлька, всей кожей ощущая приближение утра, когда умолкли даже далекая музыка и смех. — Нам еще розы забирать.       — Наплевать, — беспечно отмахнулся Андрей, — я куплю тебе новые.       — Ротшильд хренов! — кинула в него Юлька цитатой из любимого фильма.       Он понимающе хмыкнул.       — Ну, Ротшильд или не Ротшильд, а на цветы для прекрасной женщины меня хватит.       Юлька остановилась, пристально посмотрела ему в лицо.       — Зачем это все, Андрюша?       — Ты мне нравишься. Ты талантлива, красива и умна, у тебя есть чувство юмора, но… Ты просто мне до чертиков нравишься. Останься.       — У меня Лос-Анджелес и контракт. Как я могу остаться?       — Контракт — это святое. Если хочешь, я прилечу к тебе туда. Покажу город Ангелов изнутри. Нужно, чтобы город тебе дарил тот, кто его любит, тогда все получится. А потом… Не возвращайся в Союз, останься со мной!       У него были чудные губы и щекочущая лицо небольшая бородка. И широкие брови, которые ей так нравилось гладить пальцами во время поцелуя. И большие, сильные руки, руки пианиста. И он играл на ее теле, как на рояле — джаз, весь этот джаз…       Потом она никак не могла вспомнить, как они оказались в полумраке чужого номера, и куда делось ее роскошное (и единственное) платье, и что она выкрикивала и выстанывала там, под ним, на широкой гостиничной кровати. Он был твердый и надежный как скала, а она обнимала его волной и рассыпалась брызгами. Наверное, не стоило ей в тот вечер пить так много шампанского!       — Юлечка, не уезжай!       «И как я пойду по городу в этой мятой тряпке?»       — Андрюша, это невозможно. У меня там семья, друзья… Дочь.       — Подумаешь! Я уже однажды женился на женщине с ребенком. Сделаю это доброй традицией.       Он пытался шутить, а у Юльки сжималось сердце. Жениться! Он ведь не всерьез? Или всерьез?       — Я… не могу.       — Там тебя кто-то ждет? Кроме ребенка? Человек, которого ты любишь?       — Человек, которого я люблю.       Ложь далась ей легко, почти даром. «Врешь как дышишь!» — говорил ей в минуты их нередких в последнее время ссор Стас. Нет, его она уже давно не любила. Но Лерка не чаяла в отце души. Папина дочка. Четырнадцать лет, переходный возраст. Она бы никогда не простила. Никогда. Может, Юлькины слова на самом деле и не были ложью. Любовь… такая разная.       — Ты не выберешь меня, да?       — Прости, Андрюша. Мне надо в отель.       — Я тебя провожу.       — Ну уж нет! Не хочу гробить остатки своей репутации. Лучше вызови мне такси.       Она буквально заставила себя принять душ, вымыть и высушить феном непокорные волосы, оттереть с лица давно утративший всяческое подобие приличного вида макияж. В мятое платье влезала, морщась от омерзения. Но что поделать, другого все равно не было. Туфли натянула со стоном. Черт бы их побрал! Такие красивые и такие неудобные.       — Вот мой телефон. И адрес. Если передумаешь… Я буду тебя ждать.       Прощальный поцелуй вышел отчаянным, злым и горьким. «Я могла бы тебя любить. Любить всю оставшуюся жизнь. Ты настолько… мой. Мой человек, моя музыка. Но… Всегда есть это чертово «но»!..» Спускаясь в лифте с пятого этажа, Юлька вспомнила: «Блюз — это когда хорошему человеку плохо…» И незаметно для самой себя стала тихонько напевать «Summertime»:       One of these mornings, you're gonna rise up singing       Then you'll spread your wings and you'll take to the sky…       (Однажды с песней ты поднимешься рано, крылья вскинув, взлетишь в простор голубой…)       А бумажку с телефоном и адресом она выкинула в ближайшую урну — еще до того, как сесть в такси.       

      ***

      Они встретились снова ровно через десять лет в Москве. Андрей, как и мечтал когда-то, приехал в Россию с концертами. Он постарел, чуть располнел, в волосах стало больше серебра, чем черного. И все-таки это был он — по-прежнему один из лучших джазовых пианистов своего времени. Она подошла к нему на вечеринке после концерта.       — Юлечка! Это ты!       А голос почти не изменился, разве что акцент еще усилился.       — Я, Андрюша. С приездом! Ты сегодня потрясающе играл… Я плакала.       — Ты внезапно рыжая.       — Закрашиваю седину.       Ощущалось очень странно — разговаривать вот так, посреди праздной толпы, словно два почти чужих друг другу человека. Хотя, наверное, они и были друг другу совсем чужими.       — Как ты? Как дочь? Я скачал из интернета все записи твоих выступлений. Жаль, их очень мало.       — Интернет? Мне некогда возиться с интернетом, Андрюша. Я ведь теперь бабушка. Представляешь? Дочка недавно вышла замуж и родила сына.       — Как назвали?       — Андрей.       — Это…       — Нет, она не знает. Просто стечение обстоятельств.       — Покажешь мне Москву?       — Ты же сам москвич.       Короткий смешок.       — То была другая страна и другая Москва. Так покажешь?       — Уже поздно.       — Обожаю большие города ночью. У них своя музыка.       — Жаль, здесь нет океана…       — Зато есть река.       Вечер был летний, теплый. В какой-то момент Юлька со вздохом облегчения сняла не предназначенные для долгих прогулок туфли и дальше двинулась босиком.       — Ты женат?       — Уже несколько лет.       — Счастлив?       — Безусловно. А ты?       — И я счастлива.       — Все еще замужем?       — Нет, развелась.       При расставании он поцеловал ей руку.       Возвращаясь пешком домой по рассветным улицам Москвы, Юлька не плакала. Ну, почти совсем не плакала. Разве что чуть-чуть.       Через четыре месяца позвонил Игорь Бутман.       — Слушай, я тут только вчера из Портленда. Тебе Андрюха Степанов посылку просил передать. Что-то хрупкое и ценное. Я с этим «хрупким и ценным» всю чертову дорогу как курица с… хм… яйцом. Заберешь?       Посылка и впрямь была упакована на славу: солидный пластиковый, какой-то ужасно заграничный кейс, бумага, несколько слоев плотного картона, из которого Юлька и извлекла пластинку. Старую, еще тридцатых годов. «Поезд на Чаттанугу» с автографом Гленна Миллера.