Биография Неизвестной

      Служба шла вполне спокойно. Конечно, крики, что мы отдаем наши сердца Королю несколько преувеличены, потому что вместо Короля у нас алкоголики, бандиты, дебошири и наркоманы. Наше дело — патрулировать улицы Стохеса, вылавливая всяких отморозков, а более серьезные поручения доверяют исключительно высшим по званию. Так, например, за вечерний обход западной части города удается поймать всего парочку мужиков в пьяном угаре и пинком под зад отправить их домой. Но если речь идет о выходных и об южных районах, то тут уже становится в разы веселее.       Две недели назад я и еще несколько ребят с патрулем вышли в ночную смену на юге. Эти кварталы славятся обилием кабаков, борделей и притонов, поэтому отлынивать от работы никак не получается. Каждый раз, оказываясь здесь, с пустыми руками мы не уходим. Но у каждого эти самые «руки» наполнены разным.       Я шла, насвистывая себе под нос незамысловатую мелодию, как из двери какого-то заведения вылетело несколько костоломов, держа за шкирку совсем еще юного паренька. Они бросили мальчика на землю, несколько раз пнув ногами по животу. Естественно я не стала стоять тихоней в стороне. — Эй, вы! Рук… ноги от него убрали! — заорала я, вытаскивая из внутреннего кармана куртки удостоверение и протягивая его в сторону мужчин. — Рядовая Гаммер, потрудитесь объяснить, что здесь происходит? — закрывая собой мальчишку, максимально грозно спросила я. — Я, смотрю, у нас тут побои, а это 137 статья Королевского кодекса.       В ответ последовал лишь громкий смех, напоминающий лошадиное ржание. Только басом. — Рядовая, значит, — прыснув себе в кулак, повторил один из амбалов, специально пародируя меня писклявым голосом. — Этот пацан не заплатил за выпивку. Чеши лучше отсюда, рядовая, пока хуже не стало.       В этот момент к нам подошел парень из моего отряда, отчего я немного подрасслабилась. Мы вместе зашли внутрь заведения и потребовали видеть хозяина для выяснения некоторых моментов, проведения внеплановой проверки, а также для составления протокола, фиксирующего применение физического насилия. Оказалось, что этот кабак проштрафил уплату налогов на три месяца, что равнялось закрытию, и наш долг — обеспечить это. Но так считала только я. В штабе все документы мне кинули в лицо и сделали выговор, а тот парень, что присоединился ко мне, позже сообщил нам, что приглашает обмыть его «премию». Самое печальное, что я так толком то и не поняла, за что выговор…       Ещё был случай, когда я выловила на улице немолодого мужчину, торгующего наркотиками. Он уж очень сопротивлялся задержанию, поэтому мне пришлось применить все навыки рукопашного боя, отработанные в кадетском училище, и заломать его. Тогда я чувствовала себя абсолютным героем, но… Протоколы летели в лицо, командующий штаба орал как резанный, а я усекла, что «людей господина Клауса и пальцем трогать нельзя, дура! Выговор!».       Таких историй было много. Я честно хотела справедливости, но получала лишь крики, штрафы, выговоры и унижения, пока мои сослуживцы закрывали на многое глаза и брали взятки. И именно поэтому они быстро добились карьерного роста, пока я все ещё топталась в рядовых. А постоянные вычеты из жалованья создавали трудности в продолжении моего вранья насчёт службы Карла. Но если судить по последним письмам Таллии, где женщина жаловалась, что сын совсем ей не пишет, можно сделать вывод, что он просто игнорирует мать, боясь признаться в своём выборе. Не знаю, почему я покрывала его ложь своей ложью, но я правда очень не хотела огорчать «нашу» маму. Тем более недавно она пожаловалась, что ее здоровье начало прихрамывать, из-за чего я стала вести совсем уж аскетичный образ жизни, отправляя все до копейки ей.       В один из дней я решилась признаться Холту во всей этой истории, потому что он был единственным человеком не только в этом штабе, но ещё и в этом городе, с которым я могла поговорить по-душам. И несмотря на то, что он был капитаном моего отряда, мы по началу стали даже друзьями. С ним легко общаться, легко найти общий язык. Он очень открытый и весёлый парень, что меня и зацепило. — Марк, я не знаю, что мне делать, — пришла я к нему в один из дней после патрулирования. — Я устала от этих постоянных истерик командующего, от того, что он вечно отчитывает меня, как маленькую девочку. Вот, что я делаю не так? — спросила я, падая в кресло в кабинете капитана. — Лезешь, куда не надо, трогаешь не тех людей, — не отрываясь от бумаг ответил он, одним пальцем поправляя чуть сползшие с носа очки. — А как тогда надо? — Ты ж, вроде, уже большая девочка, — устало вздохнул он. — Да и служишь не первый день… Послушай, выучи уже наконец список рекомендованных мной лиц и заведений, которых лучше обходить стороной. Научись «договариваться» с людьми. Вот увидишь — жизнь станет куда проще и приятнее. Я вон уже к майору уверенно подхожу, — он закинул руки за голову и поднял голову вверх, разминая шею.       В тот вечер я услышала его, но не послушала. Нас учили другому: Военная полиция — это хранители порядка внутри стен, это люди, которые должны защищать народ. И ни слова не было про «неприкосновенных лиц» и умении вытягивать взятки, а именно это Холт и имел в виду под словом «договариваться». Да и должен же быть хоть один полицейский с принципами? Нет, я не утверждаю, что все такие скоты, но пока что других я не встречала.       Мне было одиноко. Соседка по комнате оказалась той ещё стервой, а сослуживцы смотрели на меня, как на юродивую. Несколько раз я писала письма Карлу, но ни на одно он так и не ответил. Было горько, что мой брат (хоть и сводный) вот так решил оборвать все наши контакты. Но в один зимний день нам все же пришлось пересечься.       Мне пришло письмо от Владимира, где он жаловался, что матери становится все хуже и хуже: женщина начала ходить с тростью, а правая нога почти совсем потеряла чувствительность, из-за чего она больше не выезжает в город на заработки, а живет лишь на «наши с Карлом» отчисления. Местные лекари уже разводят руками, но она не хочет, чтобы мы переживали, поэтому держит в письмах об этом не упоминает. Узнав про все это, я отправила в штаб разведкорпуса официальный запрос с просьбой отправить Карла Гаммера в Стохес. К моему удивлению его командор согласился, и уже через пару дней парень был в городе. Правда, не один. — И что же за дело такое, что Военной Полиции потребовался член Разведкорпуса? — с явным недовольством спросил невысокий парень, спрыгивая с лошади.       Я уже видела его несколько лет назад, когда мы с Карлом и Конни выбрались в Трост на ярмарку. Он явно был не очень то доволен поездкой, поэтому мне страшно было представить его реакцию, когда выяснится, что Карл мне нужен для поездки домой, чтобы навестить матушку. — П-понимаете, — робко начала я, но меня прервали. — Не п-понимаю, — с явным раздражением перебил меня молодой человек, передразнивая мое нервное заикание. — Причина. Мне нужна причина. — Капитан Ле-е-еви, — услышала я за спиной голос Марка, будто он появился из воздуха. — Очень, очень рад Вас видеть! — Холт подскочил к нему и, несмотря на неприкрытое возмущение собеседника, начал трясти его руку. — Я капитан Марк Холт! А это моя подопечная — рядовая Гаммер. Думаю, что Ваш визит связан с семейными вопросами ребят.       Леви резко отдёрнул свою руку, после чего демонстративно достал платок и протер ее. Выглядело это достаточно оскорбительно. На его лице явно проскакивало недовольство. — Тц, капитан Холт, — безэмоциональным и весьма холодным голосом начал тот. — Вы, надеюсь, в курсе, что для вопросов подобного характера существуют увольнительные? — Брюнет сверил меня надменным взглядом, а потом снова вернулся к Марку. — Но уж точно никак не официальные вызовы рядовых в штаб Военной полиции. Выходка Вашего солдата поставила на уши все наше подразделение.       В тот момент я была готова умереть со стыда, особенно учитывая тот факт, что во время всего разговора за спиной Капитана Леви стоял Карл и буквально сверлил меня взглядом, полным ненависти. Единственное, что смягчало обстановку — так это доброжелательность и позитив Марка. Он смог убедить разозлённого разведчика отпустить нас ровно на два дня домой, пока они попутно будут решать рабочие вопросы, раз уж выдался такой случай. Какие именно — мне неизвестно. Но что могу сказать: спустя почти два года мое мнение об этом Леви совсем не поменялось — все так же неприятный тип.       А что касается Карла, так он держался очень холодно, словно мы совершенно чужие люди. Я специально выкрала для него со склада форменную шинель, посвящая во всю историю с враньём про службу, но в ответ услышала лишь короткое «ясно». Добраться мы смогли до Рагако всего за рекордных полдня, проведя всю дорогу в гробовом молчании. Таллия была, конечно, счастлива увидеть нас, но ее огорчил тот факт, что теперь мы знали масштабы ее проблем со здоровьем.       Спустя пару часов после семейного ужина, убедившись, что женщина и Владимир уснули, я накинула на себя пальто и быстро выбралась на улицу. Стояла морозная погода. Согрев руки собственным дыханием, я достала из кармана сигарету, но не успела подкурить, заметив сидящего на скамье под облысевшим деревом Карла. Подойдя ближе, я молча протянула ему портсигар, а он, сохраняя молчание, принял его. Поделив одну спичку, мы просто сидели в тишине и курили. — Знаешь, мы ведь так и не поговорили, — первая произнесла я. Парень даже не шелохнулся. — Ну и дрянь ваша одежка, — спустя какое-то время наконец-то ответил Карл, проведя рукой по шинели. — Она такая же, как и у вас в разведке, — усмехнулась я. — Разница лишь в нашивке. — Нет, — резко бросил он, сплевывая на землю. — Она вся насквозь провонялась беззаконием и взяточничеством, — в его голосе явно играли нотки презрения и брезгливости. — Восемь месяцев прошло, Карл, — с ужасной усталостью протянула я. — Восемь, понимаешь? Сколько можно ненавидеть меня? — Я и не ненавижу. Просто мне противна Военная полиция. — А когда-то ты мечтал к нам попасть. — К вам, хах, — он раздраженно усмехнулся. — Время ставит все на свои места. Пока вы прохлаждаетесь за стенами, сгребая деньги в свой карман, я считаю умерших в вылазках товарищей. — Лично я никакие деньги не сгребаю! Я все своё жалованье отправляла Таллии, когда ты даже не удосужился узнать, как дела с ее здоровьем! — во мне начинала кипеть злость вперемешку с обидой. — Ну ты же писала мне письма, так что я был в курсе, — докурив сигарету, он двумя пальцами откинул ее в снег, а после спрятал руки в карманы, принимая закрытую позу. — Был в курсе… И? Что ты сделал, чтобы посодействовать?       Ответа не последовало. Он лишь впервые за весь диалог устало взглянул на меня, вымученно поджав губы. Я заметила, как вокруг его глаз появились первые морщинки, несмотря на весьма молодой возраст — двадцать лет. Что же ему пришлось пережить? Складывалось такое ощущение, что от придурковатого Карла не осталось и следа, а передо мной сидит сорокалетний мужик, познавший все тягости этого мира. Примерно так выглядели солдаты, вернувшиеся с фронта, когда я была маленькой. Неужели и они были такими молодыми?       Он молча накинул свою руку на мое плечо, утыкаясь холодным лицом прямо в шею. Так мы сидели несколько минут, пока я не почувствовала, как он пошевелился, проводя своим носом по моей щеке. Я четко чувствовала на себе его горячее прерывистое дыхание, а потом он внимательно уставился своими глазами в мои, отчего по всему телу пробежала сотня мурашек. Я совсем не понимала, что происходит и почему такие перемены в настроении. — Я скучал, — еле слышно прошептал он, не отрывая взгляда, а потом почти невесомо дотронулся своими губами моих. Я остолбенела. Это продлилось буквально несколько секунд, но они показались мне вечностью, а потом Карл резко подскочил с места, быстро шагая в сторону дома. Я так и осталась сидеть на месте, пытаясь переварить все в голове.       Утром мы вели себя так, словно ничего не произошло. У нас оставался день, чтобы провести его с семьей, а потом снова разъедемся в разные стороны. Таллия с утра пораньше наготовила кучу разных вкусностей, буквально заставляя все это впихивать в себя, потому что ей совершенно не верилось, что на службе «нас» кормят хорошо. Настолько хорошо, что по четвергам в обед подавали рыбную похлебку, а в субботу на ужин овощное рагу с кусочками крольчатины. Карл, конечно, втихаря скривился, когда я это рассказывала, но матушка была под большим впечатлением. Думаю, он считает, что мы незаслуженно получаем такое финансирование, потому что разведчики выполняют рискованную для жизни работу, пока мы «отдыхаем». Знал бы он, какая психологическая пытка эта служба в Военной полиции для честного человека.       Тем временем Владимир с восторгом поведал нам, что местный лекарь взял его к себе в подмастерья. Я сразу и не заметила, как вырос этот мальчик: когда мы уходили в кадетское училище, ему и двенадцати не было, а сейчас он уже ждёт своё пятнадцатилетие. Время преступно быстро летит. Мы и сами выросли. Страшно представить, ведь мне через пару месяцев уже восемнадцать, а вроде только недавно я пришла в этот мир в грязной сорочке, боясь каждого встречного.       День прошёл незаметно. Мы были заняты помощью для Таллии, поэтому у меня не было свободной минуты прокрутить в голове события минувшей ночи. Чего не скажешь, конечно, о том моменте, когда моя голова коснулась подушки. Мы легли ранним вечером, потому что выезд был запланирован на рассвете до первых лучей солнца. Все время сна я просто проворочалась, раз за разом обдумывая поступок Карла. В мозгах была каша, а утром я выглядела крайне разбито. Мешки под глазами, серое лицо, заторможенные движения. Всю дорогу мы провели молча, потому что я боялась затронуть эту тему, а Карл был полностью погружён в собственные мысли. Не знаю, когда мы встретимся ещё, но тогда мы обязательно все обсудим. Потом, не сейчас.

***

      Сидим мы в пабе: я и ещё трое моих сослуживцев. Патруль был с утра, поэтому решили вечерком отдохнуть и скрепить отрядные отношения. Тем более, парни сказали, что угощают меня, ведь финансовый вопрос — решающий в моей непростой ситуации. Заказали по кружечке хмельного, курим, смеёмся — все, как положено. Потом случилась добавка. И ещё, и еще. К концу вечера мы уже были изрядно подпитые, но веселые. Посетили вокруг нас вели себя тихо и настороженно, потому что даже отдыхающие полицейские остаются полицейскими. И вот перед моими глазами разворачивается картина: пацанёнок, которого я когда-то отбила от двух костоломов тянулся к сумке статного возрастного мужчины, стараясь как можно незаметнее вытянуть кошелёк. И тут в моей голове возникает наводка на «Стохеского воришку», обобравшего такое число богачей, что он смело может построить средненький домишку в какой-нибудь деревне. «Тёмные волосы, худощавое телосложение, примерно 4.3 футов в росте, белый шрам на правой щеке», «Все сходится, » — подумала я, и быстро наклонилась над столом. — Ребята, это он! — шикнула я, кивая в сторону, где ещё недавно был мальчик. В ответ лишь четыре пары пьяных непонимающих взглядов. Обернувшись, я поняла, что уже нет ни преступника, ни кошелька. — Черт!       Я быстро подорвалась с места и выбежала из кабака. Справа мелькнула тень, поэтому я побежала. Я неслась так быстро, как не бегала на тренировках в кадетском училище. Пацан, заметив погоню, тоже ускорился. В груди пекло, дыхание сбилось, но я старалась не отставать.       Ребёнок резко свернул в проулок, а мне осталось лишь наблюдать за его вскарабкивающимся по сточной трубе телом. Ружья, как назло, с собой не было, ведь мы находились не на службе. — Стой, а то хуже будет! — заорала я. — Если сейчас будешь сопротивляться, то тебя повесят! — я искала любой аргумент, чтобы хоть как-то остановить его. Но не сработало. Мальчик скрылся на крышах. «Сейчас бы УПМ, » — мелькнуло в голове у меня, но УПМ, увы, не было, потому пришлось лезть по той же трубе, надеясь, что она выдержит меня. Кое-как кряхтя забравшись наверх, я огляделась по сторонам. На крыше стоял криво-косо сложенный шалашик. Внутри лежали какие-то вещи, но никого не было. Осмотревшись, я заметила несколько золотых наручных часов, штук десять колец с драгоценными камнями, браслеты, серьги, портсигары, кошельки, сумки. В наводках и заявлениях потерпевших, конечно, перечислено добра побольше, но и это весьма существенные вещдоки. Я присела на самодельную лежанку и принялась ждать, но никого не было. В тот день, когда впервые увидела его, четкой информации по внешним данным не было, поэтому я и не поняла, что это тот самый вор. Помню, как к нам в штаб приходили пожилые женщины, жалуясь, что пацан пробирался в их дома, прося стакан воды и корочку хлеба, а сам тайком вытаскивал фамильные ценности и деньги. Сложно ведь отказать бедному голодному ребёнку, когда ты, например, богатая, но одинокая вдова. Вот и он это понимал, зная, как надавить на жалость. Или тот ветеран гарнизона, который пришёл в кабак с товарищами, чтобы отметить рождение внучки, а у него из-под носа тяпнули кошель. И ещё много-много подобных историй.       Если судить по украденным часам, то ждала я около полутора часа. Алкоголь уже начал потихоньку выветриваться, а вот голова трещала. Мальчишка быстро шел в сторону самодельного жилища, постоянно оглядываясь по сторонам. Меня же он в темноте не заметил, поэтому зайдя в шалаш он мгновенно остолбенел, выронив из рук мешочек. — Стой! — выпалила я, заметив нервное движение ребенка. — Если не побежишь, то я не трону тебя, — мальчик нахмурился, но послушался. — Скажи, для чего ты это все украл и куда дел остальную добычу? — он молчал. — Я тебя сейчас по-человечески спрашиваю. Или ты хочешь официальный допрос в штабе? — Я Вас помню, — тихо проговорил он. — Вы не дали меня избить… Спасибо… — Не за что. Но можешь, пожалуйста, ответить на поставленный вопрос?       Паренек опустил голову, рассматривая свои потёртые ботиночки, но говорить не спешил. Я же терпеливо ждала, боясь спугнуть его. — Нас семеро детей в семье, — он сделал паузу. — Отец пьет много, а мать померла. Я для братьев и сестер все это делаю, не надо меня казнить! — мальчик замахал руками перед моим лицом. — Эй, никто не казнит тебя, я просто припугнула. — Пожалуйста, простите меня… Я просто не хотел голодать. И чтоб семья не голодала. Папа то все деньги пропивает. А зима скоро… Умрем же. — А почему ты живешь в этом… здесь? — В доме нашем места нет… Некоторые на полу спят…       Мы поговорили ещё минут сорок и мое сердце не позволило задержать маленького Ви, как он представился, чтобы доставить в штаб. Я ушла, пообещав, что никому не расскажу про его тайное убежище. Так Лия Гаммер стала авторитетом для уличной шпаны. Только вот мальчика спустя месяц все равно поймали, а моя жалостливость вышла мне боком. — Рядовая Гаммер! — рявкнул высокий полноватый мужчина с густой каштановой бородой с проседью. — То есть ВЫ хотите СКАЗАТЬ, что отпустили САМОГО разыскиваемого карманника, грозу кошельков аристоккратии, лишь из-за того, что Вам стало его ЖАЛКО?! — его глаза, прикрытие маленькими круглыми очками, буквально испепеляли меня. — Так точно, Командующий! — так же громко ответила я, после чего нервно сглотнула, ожидая кары. — Дура набитая! — лицо мужчины начало заливаться багряной краской. — Месяц без жалования! Два! Ты, идиотка, государственную измену учинила! Разжаловать из Военной полиции! Отправить поля полоть!       Он ещё долго орал, брызгая слюной в мою сторону. Я выслушала все, что думает обо мне начальство, глотала все оскорбления и уже мысленно попрощалась со службой в Военной полиции. Но обошлось все весьма неплохо: меня всего лишь лишили жалования на месяц, поставили ежедневные патрули трижды в сутки, а в перерывах стоять дневальной, ну и отправили перемывать конюшню. Хотели, конечно, понизить в звании до рядового, но вот незадача — я даже близко не была к повышению, так что и так ниже некуда. Но все же самое страшное — лишение жалованья, поэтому я, заливая слезами бумагу, тем же вечером строчила письмо Карлу в штаб разведки, прося отправить матери хоть какую-то часть денег. И, к моему счастью, спустя две недели в ответ пришёл кошель с половиной от обычной суммы. Делая перечисление Таллии, я честно призналась в произошедшем и объяснила, почему ей придётся в этот месяц немного подзатянула пояса. Мне было стыдно. А главное — все старания впустую, ведь мальчика все равно поймали. — Как думаешь, что с ним сделают? — однажды вечером зайдя к Марку в кабинет, спросила я. — Ты про того пацана? — совершенно незаинтересованно спросил он. — Не знаю, повесят, наверное… Чтоб другим неповадно было.       Я прикрыла ладонью невольно открывшийся от шока рот, чувствуя, как выступают слезы. — Но не казнят же… — Да забей ты, спасительница маргиналов, и так уже назащищалась…       Холт снял очки и потёр переносицу, недовольно вздыхая в ответ на мою реакцию. Я уже во всю рыдала. Он подошёл ко мне и, приобняв за плечи, успокаивающе погладил по макушке. — Я и правда ду-у-ура набитая, — прожевывая сопли взвыла я. — Из-за меня ребёнка убью-ю-ют… А у него семеро братьев… — Ну не реви ты… Не убьют его! Так, исправительные работы влепят, — парень устало вздохнул. — И с чего ты взяла, что у него братья? Он сказал? Пацан сирота круглая, на шайку местных бандюганов работал. Он на допросе все выложил.       Так я уяснила, что в этом мире врут даже дети. А Марк, пытаясь усмирить мое состояние, налил мне сто грамм чего-то крепкого, а после отправил отсыпаться. Но мальчика все равно повесили.