Под личную ответственность

Ты — лицом к лицу С человеком, продавшим мир.

***

      Всю чертовщину, которая творится в деревне, Хайзенберг пояснил лаконичной и гневной фразой: — Миранда стала сильнее.       Путём опытов вывела новый усиленный организм, который помог ей воскресить её дочь. Просчиталась лишь в одном: в собственной стойкости. Сил не хватило, чтобы довести дело до конца — теперь нужно время, чтобы зализать раны. Итан хотел задать все вопросы, ответов на которые ему так не хватало, но Хайзенберг ограничился бесстрастным: — А больше тебе знать не нужно.       Из сухих фактов, изложенных инженером, Итан почти совсем ничего не понял. Чувство запутанности никуда не исчезло, наоборот, усилилось. Усталый и измождённый разум отказывался вообще адекватно воспринимать ситуацию, происходящую с ним. Все его мысли занимала Роза — как, где и что нужно сделать, чтобы ее спасти. Ничего не могло быть для Итана значимее, чем она. Оказывается, Хайзенберг это тоже прекрасно понимал. Итан ощущал тонкие, осторожные манипуляции в каждом его слове, прищуренном взгляде и улыбке. Ощущал и не мог возразить. Лорд выкладывал на стол такие козыри, что Итану попросту было нечем крыть. Чувство безысходности внутри нарастало. Среди всего этого кавардака мыслей в голове прокралась одна опасная — что будет… — А если откажусь?       Инженер выпрямляется резко, неестественно, будто солдат по стойке смирно, смотрит внимательно в глаза Итана, тусклые и безжизненные. Затем спокойно и вполне ожидаемо отвечает: — Я стану худшим врагом, которого только можно представить.       Не хватает фразы: добро пожаловать в бойцовский клуб. Впрочем, её Итан может проговорить и про себя.       Есть даже первое, можно сказать, негласное правило: не спорь с чокнутым инженером, если не хочешь, чтобы он впаял тебе в задницу пропеллер. А ещё лучше — держи пистолет при себе и наготове. Пули мудака хоть и не берут — но присутствие оружия создает хоть какую-то иллюзию безопасности. Итан напряженно глядит мужчине в глаза, пытаясь понять настоящие мотивы. Глупо, конечно, надеяться прочитать чужие мысли. Хайзенберг вновь гадко и опасно улыбается, снимая перчатку и протягивая Уинтерсу руку. — Я же говорил тебе, Итан, — качает головой Хайзенберг, крепко сжимая ладонь мужчины, — у нас с тобой одна цель. Тот смотрит ему в глаза, ощущая клокочущее в груди противоречие, и сквозь зубы отвечает, ответно впившись в руку инженера: — Я спасаю дочь. А ты — свою шкуру. — Ты понял, о чём я, — во взгляде мужчины сквозит опасность.       Он готов был поклясться, что выдержит все, что уготовано, отдаст по капле кровь, лишь бы дочь была жива, здорова и в безопасности. Итан готов на всё — даже на сделку с дьяволом.       Дьявол у него, конечно, как и полагается всем чертям — с поехавшей крышей, но деться некуда.       Фабрика выглядит впечатляюще, и Итана не покидает ощущение опасности, когда он понуро бредет вслед за своим неожиданным союзником. Память услужливо подбрасывает момент первой встречи, когда под желудок на полпальца воткнулся здоровенный кусок арматуры. Когда его тащили по земле, посаженного на цепь, как собаку.       Насколько же нужно быть продажной сволочью, чтоб… — Почти пришли. — зачем-то говорит Хайзенберг, останавливаясь перед высокими ржавыми воротами.       Итан зябко ёжится — вокруг незнакомое поле, поломанная техника и железо. Кругом чёртово железо, и сделай Итан любой неверный шаг — любая из этих железяк может пробить его насквозь. Хозяин этих земель не отличается особой благосклонностью, и пока он на своей территории — он и король, и бог.       Замок на воротах по одному движению руки скрипит механизмом, щёлкая и открываясь. Чертоги Хайзенберга теперь открыты. Итан ступает за ним, стараясь не терять бдительности. Всё это может оказаться лишь огромной ловушкой, но выхода нет.       Они идут по широкому коридору, сворачивают к небольшой тёмной лестнице, освещаемой лишь тусклым светом небольшой красной лампы, и тогда Итан слышит позади себя рёв, больше похоже на звук резко заведённого мотора. Уинтерс много раз встречался лицом к лицу с опасными тварями и мог бы не удивляться почти ничему, но сейчас эффект неожиданности сыграл явно не в его пользу. — Твою мать! — рычит Итан, резко дергаясь вперёд и налетая на Хайзенберга. Лицо со ступенями лестницы, разумеется, не встречается, но Уинтерс здорово ударяется локтем о бетон, прежде чем выхватить несчастный пистолет и направить в сторону этого «нечто».       Непонятное существо лишь наполовину походит на человека — ногами, все остальное состоит из сборного механизма с лопастями, словно бы вместо торса и головы выплавили гигантский пропеллер. Механизм пыхтит, на землю капает машинное масло, от лопастей исходит дым. У Итана в голове крутится вопрос. — Что это такое?!       Хайзенберг же смотрит на Итана, как на ополоумевшего. Затем спокойно переводит взгляд на «вентилятор» и делает жест рукой. К удивлению Уинтерса, существо качается в сторону, отходя медленным, неровным шагом. — Прости за это, — скомкано тянет лорд, кашлянув в кулак, — можем идти. — П-погоди, это…       Итан поднимается наспех, чуть не запнувшись ещё раз, глядит с недоумением и плохо скрываемым недовольством. — Что это за херня сейчас была?       Хайзенберг стоит к нему спиной, а потому предугадать его эмоцию очень трудно. Итану почему-то кажется, что он едва слышно выдыхает сквозь зубы. Тоже недоволен. Слишком много вопросов — плохо, Итан уже уяснил. Любопытство карается, но он имеет право знать. — Мои солдаты. — чуть погодя слышит мужчина. — Что? — Ты оглох? — раздражённо рявкает Хайзенберг, и Итан с трудом успевает пригнуться, когда в нескольких сантиметрах от его головы в стену впечатывается нож. Осыпается штукатурка. — Это мой солдат. Один из. Ты умный парень, Итан, сложи два и два, — добавляет уже тише, — не огорчай меня.       Опасность сквозит во всём: во взгляде Хайзенберга, скрытом за темными очками, в его позе и довольной, почти сумасшедшей усмешке. Итана много раз пытались напугать, но, кажется его лимит страха уже давно исчерпан. — Дай-ка подумать, ты, как истинно заботливый сын, посылаешь мамочке Миранде свои поделки? Мило, но не думаю, что ей есть до них какое-то дело.       Он не знает, когда успел обрасти коркой и стать настолько циничным. В уголках глаз Хайзенберга залегают морщинки, он усмехается, вместо того, чтобы ожидаемо пробить Уинтерсом пару бетонных стен. — Палец в рот не клади, да? — насмешливо тянет лорд и резко выбрасывает руку вперед. Нож, воткнувшийся в стену, дрожит, а затем, пролетая обратный путь мимо головы Итана, оказывается у Хайзенберга в руке.       Лорд возвращает нож к остальным инструментам в ящик, а сам подходит к столу, начинает ковыряться в разбросанных там чертежах и картах местности, нарисованных от руки. В его ладонях оказывается старый потрепанный кусок холста с картой деревни и владений всех четырех лордов, о которых Итану говорил Герцог. Хайзенберг вновь начинает говорить отстраненно, загадками, будто нарочно умалчивая о деталях. Итан хочет знать. Он должен. Просто обязан. Он всё прекрасно понимает, потому что варится в этом дерьме не первый год. — Я тебе не мальчик на побегушках, — цедит сквозь зубы Уинтерс, — не собираюсь бегать по деревне и выполнять твои поручения. Либо ты объясняешь, что тут происходит, либо я… — Либо ты — что? — перебивает мужчина. Замирает, чуть подняв подбородок и смотря будто бы свысока. Итан умолкает, уязвлённый ответом. Первое правило — не спорь с тем, кто может вырвать твою печень голой рукой, не прилагая практически никаких усилий. — Мне всегда нравилась твоя прямолинейность, Итан, — с хитрым прищуром делится мыслями владелец фабрики, — но тебе не кажется, что ты немного не в тех полномочиях, чтобы ставить свои условия?       Опасно. Опасно. Опасно. Несите огнетушитель.       Хайзенберг медленно подходит ближе, будто прощупывая каждый шаг. — Видишь ли, И-и-итан, ты втянут в эту игру в той же мере, что и я, — начинает рассуждать мужчина, разводя руками. — Мы с тобой оба хотим, чтобы Миранда подохла мучительной смертью, как того и заслуживает. Разве есть разница, какими средствами мы достигнем этой цели? — Ты делаешь из людей монстров, — отвечает Уинтерс.       Хайзенберг хрипло смеётся, запрокидывая голову, кивает, а затем с надменным видом говорит: — Я и сам монстр, если так подумать. Тебе не нравятся мои методы, Итан? Что ж, придётся засунуть свою павлинью гордость обратно в задницу, как думаешь? Ты же хочешь спасти дочку?       Очевидная, очень гадкая и подлая манипуляция. Итана мгновенно охватывает злость. Лорда такая реакция, кажется, вполне устраивает, потому что Уинтерс видит этот хитрый с прищуром внимательный взгляд даже сквозь темные солнцезащитные очки. В нём скрыто читалось: «Давай, хочешь помериться силёнками?»       Итан думает недолго, а потом посылает его пойти куда подальше, выплевывая несколько грязных ругательств.       Одно сплошное гребаное противоречие — всё, что остаётся.       Они долго обсуждают план, разыгрывая нешуточный спор о том, как начать действовать. Хайзенберг — прирожденный стратег, видно, что он привык планировать и просчитывать все варианты развития событий. Итан просто действует по наитию, потому что все планы, которые он когда-либо строил или пытался их придерживаться, с треском проваливались в самый неподходящий момент.       Из всех четырех лордов, самыми верными Миранде можно считать Альсину и Донну. Если первая по гроб жизни благодарна Миранде за своих ненаглядных дочерей и замок, то вторую удерживает крепкая вера и слабый дух. Моро же, как сказал Хайзенберг, меньше всего получал от Матери благословления, а потому его вполне легко запутать и обмануть.       Когда Итан спрашивает, зачем он им вообще нужен, лорд смеется: — Мои солдаты хороши, но против Миранды они ничего сделать не могут. Она сильнее всех нас вместе взятых даже при слабом источнике, значит, надо найти что-то новенькое. — Итан задумчиво кивает. — В топях Миранда разрешила ему проводить опыты, чтобы он не скучал и не мешался под ногами. Сальватор всегда был слабоват на ум, но каду, которого он вывел, может сильно нам помочь и увеличить шансы на победу. Я не смогу уйти и оставить фабрику без защиты, она может разнести ее к чертовой матери. — Выходит, сначала Моро? — уточняет Итан. Хайзенберг кивает. — Займешься им, принесёшь каду, посмотрим, что можно сделать.