Под личную ответственность

Борись, сопротивляйся. Сдаваться время не пришло.

***

      Хайзенберг на удивление щедр — выдаёт ему патроны для пистолета, неплохой дробовик и пару мин. «Я буду прикрывать тебя, Итан» - звучит очень многообещающе, но Уинтерс не хочет обманываться. Он не привык доверять людям, которые когда-либо имели намерения проткнуть его куском арматуры. В боку до сих пор неприятно тянет от будто бы фантомной боли.       Он до сих пор не понимает, как вообще смог выжить после того, что эта чокнутая тварь Миранда сделала с ним. Люди не живут после того, как им вырывают сердце, а нога не прирастает обратно сама, как ее отрезают, — услужливо подкидывает мозг парочку воспоминаний о доме Бейкеров. Итану хочется забыть всё, как страшный сон. И ни во что не вникать.       Можно, конечно, сделать попытку расспросить Хайзенберга — сукин сын наверняка в курсе всех темных дел, что тут происходят.       Он не скажет — предпочтёт отмалчиваться ровно до тех пор, пока не посчитает выгодным что-либо сказать. Итан хорошо знаком с таким типом людей, они действуют только по холодному расчету, с присущим только истинным спецагентам рационализмом и прагматизмом. Итану он кое-кого очень сильно напоминает.       Если такое мышление — единственный выход из сложившейся ситуации, Итан готов попробовать. Он анализирует происходящее — по крайней мере очень пытается.       Хайзенберг сильно рискует, пытаясь усидеть на двух стульях. Его верность Миранде и так под вопросом, долго ли он сможет скрывать свою причастность? Итан беспокоится об этом и вполне осознает, почему.       Топи Моро — сплошное олицетворение затхлости и разложения. Итан думает, что этот отвратительный запах тухлой воды теперь въестся ему под кожу. Под ногами — холод и сырость от талого снега. В обуви тоже мокро и слегка немеют пальцы. Итан покрепче перехватывает пистолет и сжимает зубы. Стерпит. Всё ради Розы.       Эта часть деревни больше походит на разрушенные развалины, нежели остальные. Покосившиеся трухлявые останки домов опасно выглядывают из-за небольших холмов; Итан напрягает слух. Каждый шорох может стоить жизни.       Но вокруг лишь шум бегущего ручья и ветра. Слишком тихо. Ни намёка на чей-то рык или вой. Уинтерс крепче сжимает в руке пистолет и на всякий случай еще раз проверяет обойму. Мыслями он не здесь. Мыслями он глубоко в себе, всё ещё отчаянно пытается понять и объяснить, какого чёрта происходит.       Пара ликанов всё-таки нападают невесть откуда; в серых развалинах и талых снегах их почти не видно. Итан предусмотрительно не тратит патроны с дробовика — интуиция подсказывает ему, что лучше их сэкономить. Никто не знает, в какую сторону может повернуть беседа с Моро, а ведь Роза всё ещё у Миранды.       Итан бредёт вперед, едва ли не путаясь в бесконечных тропинках. Логово Моро находится в неком подобии заброшенной шахты, но самого хозяина земель Итан там не находит. Небольшая, даже крохотная замызганная комнатка с телевизором, шипящим от помех. На столе — какие-то бумаги, корявые записи. «Я провёл опыт… ввёл волчью кровь… он убил ассистента… удалил органы, заменил…»       Итана пробирает дрожь, когда он пробегается глазами по этим строкам. Сумасшедшие идиоты. Кучка чокнутых придурков. — Где же ты прячешь каду… — задумчиво произносит мужчина, осматриваясь, но…       Где-то справа он неожиданно слышит чьи-то горькие рыдания. Когда он оборачивается, то через небольшую щелку, между кое-как приколоченных досок, видит его.       Лорд Моро: горбатый, покрытый бородавками и слизью, с серым и мокрым натянутым на бесформенную голову капюшоном, воет. Часть пещеры, где он находится, располагается на уровень ниже. Сверху нее точно есть отверстие — оттуда падает свет. Итан осторожно отдирает трухлявые доски — они поддаются легко, без лишнего напора. Держа пистолет наготове, Итан спускается туда.       В пещере небольшой водоем, и вокруг него цветут желтые, небольшие цветы. В нос Итану сразу ударяет резкий, одурманивающий запах, горечью оседающий на языке. Как чертовы сигары Хайзенберга. Только почему-то в тысячу раз крепче.       Внезапно, всё вокруг начинает темнеть. Итан слышит голос. Яркой вспышкой мимо него проносится Мия.       На секунду его захватывает оцепенение. Мия? Здесь? Откуда?       А потом он смотрит в ее лучезарные, добрые глаза… Будто бы не было того, что произошло три года назад в Луизиане. Она всё та же. С озорной улыбкой и искоркой в светлых глазах.       Это точно она — Мия всегда пахла цветочными духами и чем-то сладким, непонятным. Уинтерса на секунду пробивает дрожь. Он вдыхает этот родной запах жадно, всей грудью, и Мия, улыбаясь, исчезает в дымке, растворяется, словно ее и не было.       Голова совершенно пуста. Итан. Итан, перестань, мне щекотно. Она смеется. Как же давно он не слышал звук ее прекрасного голоса. Ух ты! Ты видел? Она пинается. Как думаешь, она станет хорошей футболисткой? Или системным инженером, прямо как ты, м?       Итан старается ухватиться за нее. Тянет руки. Она кажется такой близкой, и вместе с тем такой безумно далекой… В его руках уже нет оружия. Он не знает, где оно и зачем нужно. Разве может он идти с оружием к своей жене?       Едва мужчина успевает коснуться рукава одежды Мии, она пропадает. Вновь яркой вспышкой бьет в глаза и исчезает.       У Миранды лицо Мии, она стоит у алтаря и возносит над Розой церемониальный кинжал. Сердце Итана как будто падает с огромной высоты. Снова.       Он бежит вперед, сорвавшись с места. Слышит отвратительный, гадкий, раскатистый смех леди Димитреску, эхом окружающий его со всех сторон; мерзкие хихиканья ее дочерей, писклявый голосок фарфоровой куклы и раскатистый, хриплый мужской голос. Ты должен умереть, Итан. Итан-Итан-Итан-Итан. Маленький живучий говнюк. Как насчёт того, чтобы сдохнуть сегодня, Итан?       Итан вскрикивает, когда в ладонь впивается что-то острое. Сраные ножницы, черт побери, откуда они тут взялись.       У Мии странное, почти сумасшедшее лицо. Она широко открывает глаза и улыбается бешеной, дикой улыбкой, от которой мурашки ползут по спине. Из ее рта начинает течь кровь. — Как насчет того, чтобы умереть сегодня, дорогой?— спрашивает она.       Итан почти готов закричать. Голова начинает раскалываться от обилия голосов, шепчущих слова со всех сторон. Твоя вина, Итан. Не смог защитить семью. Ты ведь знал, что Роза никогда не будет в безопасности. Твоя вина, что они мертвы, верно?       Он хватается за голову. Слишком больно. Слишком тяжело. Просто всего — слишком. — Господи, перестаньте!       Они смеются. Уинтерс не разбирает, кому принадлежат голоса, но они просто смеются над ним, с каждой секундой становясь громче и громче. Итан чувствует что-то теплое на щеках, отнимает руки от ушей и видит кровь. Ох, бедная Роза. Папочка не спас её. Папочка должен заплатить за это.       Среди всего этого несвязного бреда, в какой-то дымке, Итан видит женский силуэт. Она странно выглядит — одетая в черный балахон, с черной вуалью, полностью закрывающей ее лицо. Итан не уверен, что видел ее раньше. Рядом с ней — отвратительная круглолицая фарфоровая кукла, радостно смеющаяся своим писклявым голоском.       Женщина поднимает свою руку, горло Итана будто сдавливает цепями. Он хрипит, пытаясь вдохнуть.       Итан падает в грязь, рассекая колени о камни. Талая вода попадает в уши; неприятно, сыро, холодно. Лоб горит. Виски болезненно пульсируют. Ему кажется, что он в лихорадке, в каком-то совершенно опасном и смертельном бреду. Будто с каждым вздохом грудная клетка становится ещё тяжелее, чем была; её тянет к земле, вниз, в топи, глубоко. Совсем немного, и вода скроет его лицо под своей гладью. Совсем немного и…       Он будет свободен. От всего: от кошмаров, от угрызений совести, от страха. От чувства вины.       Итан выныривает из этого кошмара резко, и из лёгких куда-то словно пропадает весь воздух. Горло сдавливает спазмом — Итана выворачивает на промерзлую, покрытую буро-зеленой слизью, землю.       Он слышит гул, скрежет металла, чей-то пронзительный крик, а потом всё вновь стихает.       Воздух всё ещё пахнет тухлой водой. Мир начинает тускнеть.       А после этого очень трудно вновь подняться. Проснись уже, самурай. Твой город спалили дотла.       Итан едва способен открыть глаза — в них тут же бьёт яркий свет.       Где-то сбоку раздается скрежет.       Лишь спустя несколько секунд слух и зрение вновь возвращаются к мужчине, и он медленно, стараясь лишний раз не дёргаться, открывает глаза и осматривается. Прямо над головой висит та самая огромная белая лампа — Итан невольно проводит параллель с больничным кабинетом. Вот только вряд ли у врача на столе станут валяться вымазанные в тухлой крови свёрла и иглы.       На длинном столе, стоящем у стены, тарахтит старое радио. Помехи режут слух, Итан жмурится, кривится — и без того раскалывается голова. До жути болит. Хайзенберг стоит у двери, и его лица почти не видно за полами широкой потрёпанной шляпы. Но в этот раз он одет совсем по-другому. На нем нет кожаного пальто — только одна серая рубашка из грубой ткани, с закатанными наспех рукавами, фартук с пятнами крови и машинного масла на нем, пара каких-то отверток в переднем кармане.       Он смотрит на Итана по-прежнему изучающим взглядом, будто пытаясь что-то предугадать. Итану думается худшее.       Шум помех умолкает. Уинтерсу хочется закрыть глаза в надежде, что всё это останется лишь кошмарным сном. Но смрад крови и гул в ушах никуда не исчезают, даже напротив, лишь усиливаются, как и осознание собственной ничтожности.       Его голос на удивление хриплый и более грубый. — Что произошло?       Вполне логичный вопрос, учитывая всю напряженность и абсурдность ситуации. Хайзенберг недолго молчит, а затем говорит фразу, которая вводит мужчину в ступор: — Ты, можно сказать, вышел сухим из воды, Итан.       Ага, он оценил каламбур. Только вот совсем не смешной. — Не заставляй меня спрашивать дважды. — Глупая угроза, учитывая твоё вновь безвыходное положение, Итан,— высокомерно замечает лорд, и на его лице вновь появляется гадкая улыбка. Итану хочется отвернуться, но он не может пошевелиться. Запястья, торс и ноги оказываются накрепко перетянутыми кожаными ремнями. — Что за хрень… — внезапная догадка осеняет его, — Ты надо мной опыты ставил?!       Хайзенберг смеётся хрипло, запрокинув голову, и достает портсигар. — Да не ной ты, Итан, всё путём. Просто ма-а-аленькие трудности с передвижением. Но ты быстро привыкнешь. — Да что ты, блять, несешь? Какие ещё трудности?       Итан ходил на курсы по управлению гневом, но дышать ровно и мыслить здраво уже не получается. А пока Уинтерс безнадежно пытается освободить себя из кожаных ремней и рвет кожу на запястьях, Хайзенберг неторопливо раскуривает сигару. Едкий дым вновь наполняет пространство, кружит голову, жжет нёбо своей горечью.       Когда лорд ровным, слегка насмешливым тоном просит не повредить протез, Итану хочется взвыть. Взвыть и ударить его чем-нибудь. Вместо этого он вынужден лишь отчаянно пытаться вырвать крепкие ремни из мест скрепления, чтобы встать и начистить мудаку рожу. Спустя пять минут силы кончаются. Спустя десять — наступает опустошение, ступор. Спустя пятнадцать Хайзенберг спрашивает: — Охладил пыл?       Итан мог бы только прожигать его злобным ненавистным взглядом, но даже на это у него не хватает сил. Какая-то глупая заторможенность появляется в самый неподходящий момент. Вместо мыслей в голове каша из слов. — Не очень-то ты благодарен за спасение своей шкуры. — звучит вполне обиженно, но Итан знает этот обманчивый тон.       Он молчит. Говорить что-либо кажется лишним.       Нога ощущается… Странно. Принимая во внимание тот факт, что она отрезана до колена и заменена металлическим протезом, собранным буквально из дерьма и палок. Она выглядит странно, неустойчиво. Итан пробует встать и почти сразу же падает. — Нужно немного времени, чтоб свыкнуться. — замечает Хайзенберг. — Может поболеть первое время. Но ты крепкий орешек, надо сказать. Домучил эту суку до того, что сама вышла вместо своей фарфоровой безделушки.       Итан всё ещё не знает, что сказать, но ему кажется, что хрипло произнесенного «спасибо» будет достаточно.       Хайзенберг даже не пытается скрыть свое довольство: кивает с улыбкой, дотронувшись до шляпы и склонив голову, отбрасывает на пол бычок и притаптывает его носком сапога. Каков сукин сын.       Он еще несколько минут собирает инструменты, стаскивает перепачканный в крови фартук и облачается в кожаное пальто. Привычный, подходящий ему образ, как кажется Итану.       Уинтерс трясет головой, как будто это поможет мыслям встать на места. — А Моро… — Мёртв, — как-то совершенно безразлично отвечает Хайзенберг, пиная носком сапога какую-то железку. — Донна как-то не подрассчитала силёнок. И ебучего каду отравила своими ебучими цветами. — Она тоже?.. — Вместе со своей чертовой куклой, будь они неладны. Твоя удача, что я решил составить тебе компанию.       Итан нервно усмехается. Всё, как обычно, идёт не по плану. Ему тяжело справляться с головокружением и сухостью во рту, но он всё равно спрашивает: — Что будем делать теперь? — Эффект неожиданности теперь не на нашей стороне. — отвечает Хайзенберг. Его тон, наконец, становится мрачным, тяжелым, как прежде. Не звучит растерянным. — И раз уж Матерь Миранда знает о нашей с тобой маленькой договоренности, она придет сама. — И что, ты предлагаешь просто сидеть и ждать, пока она сама изволит прийти? — вскипает Итан, — У неё всё ещё моя дочь! Лорд дает ответ резко, с характерной для него одного грубостью. — Завали свою пасть! — уже спокойнее. — Начинаешь напоминать мне Альсину. Вечно со своим бабским пиздежом.       Итан щурится. Инженер достает ещё одну сигару и с вызовом смотрит Уинтерсу в глаза, пока яркое пламя зажигалки вспыхивает у его лица. Дым. Снова этот чертов дым. Хайзенберг выдыхает расслабленно и говорит: — К слову, о ней и ещё трех сучарах нам предстоит позаботиться. — его губы трогает загадочная улыбка. — Так что осваивайся с новой игрушкой. И-и-итан.