Под личную ответственность

Нога болела адски. Но только сначала. Лорд что-то пыхтел про то, что «тело отторгает металл» или что-то в этом роде, Итан так и не понял до конца. Пришлось снова ложиться на импровизированный операционный стол и стоически выносить резкую боль и неосторожные манипуляции. На окровавленные металлические штифты, которые Хайзенберг явно доставал из его ноги, Уинтерс предпочитал вообще не смотреть. Протез был снят полностью. Нога выглядела так, как будто попала в мясорубку. И пока лорд копался в своём металлоломе, ища, чем можно улучшить и заменить искусственную ногу, Итан пластом валялся и тихо охреневал от жизни под негромкое бурчание Хайзенберга. Он не знает, кому он обязан чудовищной регенерацией, которая заживляет сумасшедшие раны, но культя уже на следующий день зарастает по обрубку кости и покрывается ровным плотным слоем кожи. Отросла б нога ещё сама — было бы куда лучше, а то когда один из лордов этой чокнутой деревушки прилаживает тебе металлическую ногу и помогает научиться стоять на ней, сразу как-то хочется поднять вопрос о доверии. И хочется, и колется. Инженер курит долго и задумчиво, с интересом и любопытством младенца глядя на жалкие потуги Итана научиться хотя бы нормально стоять. Когда Уинтерс в очередной раз материт весь мир, приземляясь задницей в груду металлического мусора, Хайзенберг рывком поднимает его на ноги. — Спину выпрями, — властным тоном говорит он, — далеко не уйдешь, если будешь сутулиться, как псина дворовая. Равновесие держи, Итан. На бока опускаются обтянутые кожаными перчатками ладони. Лорд скалится: — Мне тебя за ручки взять и вести? Или сам поднапряжешься? Итан очень сильно хотел бы ударить мудака по самодовольной роже, но он все еще помнит правила — не залупаться, пока ты на территории врага. Он делает неуверенный, маленький шаг вперед, но стоит. Даже почти ровно. Хайзенберг убирает ладони, и Итан едва не бухается носом в прокуренный воротник лорда, пытаясь удержать равновесие. Сучит руками в воздухе, но остается на месте. Пытается выровнять дыхание и со злостью смотрит чокнутому инженеру в глаза. Так много хочется сказать, но это чревато травмами — куда более серьезными, чем есть. Хайзенберг насмешливо наблюдает за ним, отходит в сторону и садится на скрипучий стул, сразу подкуривая новую сигару. Ему только блокнота с ручкой не хватает и докторского халата. Снова чертов дым расползается серыми клубами по помещению. Итан молча стискивает зубы, подавляет рвотный рефлекс и продолжает пытаться ходить. Несколько неуверенных шатких шагов вперед, и около уха раздается свист. В миллиметрах от него проносится огромный кусок железа — бесформенная хреновина с острыми краями, которая вонзается в стену с оглушительным треском. Вторая летит прямо в него, и Итан едва успевает дернуться в сторону от новой летящей громадины, стремительно нацеленной ему прямо в живот. Хайзенберг со скучающим видом сидит в углу, закинув ногу на ногу, и почти зевает. — Ты охуел? — Нет, это ты охуел, Итан, — качает головой Хайзенберг, — думаешь, времени навалом ждать, пока ты сопли подберешь, да? Уинтерс успевает поперхнуться вздохом. — Ты с катушек давно слетел? Я пару дней назад ноги лишился, а ты, блять, хочешь, чтобы я встал и пошел?! Это так нихера не работает! Хайзенберг недоволен даже больше, чем обычно. Вскакивает с места, притаптывает носком брошенную на пол сигару и хмыкает, гадко скалясь. Вся ненависть вдруг куда-то улетучивается. — Ты особенный, Итан, — обманчиво-снисходительным тоном произносит он, — и если ты думаешь, что нихрена тебе легко не дается, просто вспомни, что ты себе не раз приращивал отрезанные конечности. И Роза явно заскучала, ожидая, когда за ней придёт папочка. Так, чисто для поднятия уверенности. И сделай лицо попроще, Итан, говорю тебе: не на того целишь. Он хлопает Уинтерса по плечу в почти дружеском жесте и снова зажимает между зубов сигару. Рука в кожаной перчатке снова оказывает протянутой к нему. — Ну, что? Попробуем ещё раз? Итан кратко кивает и принимает предложенную ладонь. Лорд говорит, что по его расчётам — всё продумал, сукин сын — у них на всё про всё чуть больше, чем две недели. Четырнадцать дней, пока Миранда не наберется сил ударить еще раз. — Поверь, если она придет сюда, не то, что от нас с тобой, от всей ебаной деревни мокрого места не останется. Еще б он не поверил. Сам же видел, на что эта тварь способна. Перспектива второй раз лишиться сердца как-то не очень прельщала. Да и с этим типом следовало бы быть аккуратнее. Сразу было понятно: этот Хайзенберг — хер непростой, мутный. Скрытный. Ещё когда он притащил Итана на семейные посиделки к Миранде, тут было что-то нечисто. Да, Димитреску что-то говорила про сомнительную преданность ее братца Матери, когда они яростно пытались поделить, кому же драгоценный Итан достанется. Даже смешно — будто дети не поделили игрушку. В итоге заводной солдатик с горем пополам достался Хайзенбергу. В разобранном виде. Но это, кажется, только подстегивало его любопытство — собрать Итана заново было, похоже, куда занимательнее, чем все его пресловутые механические солдаты. Настолько интереснее, что даже Донна и Моро не оказались преградой. Хайзенберг возится с ним несколько дней, как со сломанной фарфоровой куклой — чертовски плохое сравнение, которое первым приходит Итану в голову, учитывая последние события. Учит его держать равновесие, заставляет выполнять идиотские упражнения по типу «удержи блюдце с водой, чтобы оно не разбилось». Хайзенберг что-то меняет, подкручивает, поправляет ремни, что-то бесконечно ворчит и дает Итану какую-то дурно пахнущую заживляющую мазь, чтобы ногу не натирало. Он наблюдает за ним со стороны и думает, что с таким видом и замашками протыкать всех существ в радиусе ста метров железным хламом и одновременно такой «заботой» безумного ученого можно смело отправлять полежать в палате годков так пятнадцать, если не больше. И желательно бы убрать подальше все металлические предметы. Камера насквозь пропахла тяжелым табачным дымом — Итан не знает, сколько ещё сигар могут вместить легкие лорда, но если он не перестанет, кто-то другой рискует задохнуться. К исходу первой недели Итан неплохо управляется с ногой — даже худо-бедно уклоняется. С его неплохими навыками владения оружием (спасибо Редфилду хоть за то, что на курсы отправил) получается вполне сносно. Они даже обговаривают дальнейшие действия. У лорда всё четко, как по часам, и, по его словам, должно работать, а Итану верится с трудом. Димитреску кажется вообще неубиваемой, да и её прелестные дочурки могут доставить много хлопот, а потому вытаскивать их придется по одиночке. Остается только надеяться, что патронов хватит. План хуже некуда — Итан едва встал на ноги, в буквальном, блять, смысле этого слова, и меньше всего ему хочется сдохнуть раньше, чем он убедится, что его дочь в порядке. Но времени всё равно было катастрофически мало. Две недели — ничтожный отрезок. Надо было бы ещё навестить Герцога, прикупить кое-что помощнее из оружия. Или улучшить то, что есть. Дробовик, конечно, выглядит внушительно, Итан не спорит, но интуиция подсказывает ему, что понадобится что-то покрупнее. Хайзенберг, заметив его метания, лишь усмехается в своей манере. — Наши сомнения — это наши предатели, — философски изрекает лорд, — что, Итан? Струсил? — Нет, — отвечает Итан, закрепляя протез кожаными ремешками, — просто интересно, какие у тебя комплексы. — М? — У тебя тут завод по производству солдат, — поясняет он, — ты управляешь металлом силой мысли. И отправляешь на свою когтистую сестренку инвалида с дробовиком. Далеко я убегу от трехметровой леди на ее территории? Хайзенберг поднимает голову, и его лицо вдруг приобретает суровые черты. — Как ты думаешь, Итан, — спрашивает он, — почему ты до сих пор жив? Опасность почти осязается в воздухе. Итан стоит на месте ровно, не двигаясь, смотрит лорду прямо в глаза. Это не страх, нет. Это называется «справедливое опасение». В конце концов, паранойя не раз спасала Итану жизнь. В грудь упирается массивный гаечный ключ. — Я слышал историю про Далви. Знаю, что ты там был один против целой семейки долбанутых идиотов. Кто-то из них предлагал тебе объединиться? Отвечай честно. Итан помнит ее. Тощая девчонка с большими светлыми глазами, темными коротко стриженными волосами и усталым лицом. Ее звали Зои. И только потому, что Итан выбрал Мию, она навсегда осталась там, откуда так отчаянно рвалась сбежать. Хайзенберг медленно выдыхает мутно-белый табачный дым, горечью оседающий на нёбе. — По глазам вижу, что да. — кривит губы он. — И как оно? Ничего не напоминает? Итан молчит, понимая, что лучше вообще ничего не говорить. Не провоцировать. С самоконтролем у лорда явно не все в порядке. — Ты не мальчик на побегушках, — говорит он негромко. — не думай, что я, как этот шут гороховый, буду заставлять тебя бегать по деревне в поисках нужного хлама и драгоценностей. В курсе, что обчищать дома почивших жителей называется мародёрством? — Иди нахер. Хайзенберг смеётся, делая глубокую затяжку. — Видишь. Не такие уж мы с тобой и разные. Снаряжайся, Итан. И забей хер на Герцога, потому что я могу сделать всё в разы лучше. Он ставит перед ним четыре бутылочки с лечебным раствором и куда-то уходит. Итан остается один, совершенно запутавшийся. И предпочитает долго не копаться в собственных мыслях. Хайзенберг в чем-то прав — бояться нельзя. Неуверенность может ухудшить ситуацию. Поэтому Уинтерс молча забирает весь выданный ему арсенал, загоняет гильзы в дробовик, рассовывает по карманам куртки патроны для пистолета и укладывает в подсумок две мины. Пора. Внутри его всё ещё гложет смесь непонятных ощущений — тревога, злость, досада, неуверенность в том, что что-то вообще может сработать. Хуже сомнения только одно чувство. И Итан хорошо помнит его. Ненависть оглушает похлеще, чем удар камнем по затылку. Сперва Итан почти сразу забывается, растворяясь в этом всепоглощающем, диком ощущении, и так же быстро выныривает из него — не срываться, только не сейчас, оно того не стоит. Как мантра, молитва — что, сука, угодно, лишь бы больше не поддаваться этому ощущению. Ненависть вкупе с изможденностью давала отвратительный микс. Итан помнит Луизиану — каждый чертов день, проведенный там. Тогда прикончить Джека, чокнутую старуху Маргариту или даже этого придурка Лукаса казалось чем-то правильным, даже справедливым. А уж Эвелина была просто вишенкой на торте — с нее весь этот пиздец начался и ей закончился. Пусть и ненадолго. Осознание пришло намного позже, когда его только отправили на реабилитацию. Уинтерс не знает, что это было — видение или сон, но когда Джек, вполне нормальный, сосредоточенный, без хищного безумного взгляда и лопаты в руках, сказал, «сынок, мы не убийцы», Итан почему-то поверил. Сдался и поверил. Труднее было после этого только убедить самого себя, что от реальных Бейкеров мало что осталось. Об этом после Луизианы были долгие мучительные кошмары, от которых он перестал спать почти совсем. Мия была напугана, говорила, что он похож на живой труп, и Итан старался, честно старался абстрагироваться. Но всё всё равно возвращалось на круги своя. Они много ругались из-за этого, ссоры происходили даже тогда, когда их приходил проведать Редфилд. По стандарту, как дела, не сошел ли кто-нибудь с ума и не превратился ли в биооружие. Словесные перепалки иногда доходили до абсурда. Итан не спал, Мия бесилась из-за того, что он не спал, а Крис с нервным тиком на оба глаза ходил выбивать им направления на группы помощи от BSAA. Круглые столы, кружки — как угодно. Суть была одна — поплакаться и похлопать тому, кто поплакался. Схема простая и очень сомнительная. Итана с Мией отправили сразу в разные группы, и почему-то от этого Уинтерс ощущал облегчение. Чувствовал себя более свободно, что ли. По крайней мере, мог рассказывать и не страдать от того, что на него будут смотреть с ещё большей укоризной, чем прежде. Их было десять человек, и все они были военными. Все, кроме Итана. Их истории со временем начали казаться чем-то обыденным, важным — без них неделя казалась какой-то пустой, неполноценной. Оттого, что Итан вываливал им скомканное повествование того, что с ним приключилось в Далви, легче не становилось. И даже когда его похлопывали по плечу и говорили «понимаю, как тебе тяжело, брат», нихрена он не избавился от кошмаров. Проблема была глубже, гораздо глубже, чем себе можно было представить. Итан и сам не до конца понимал, в чем она была. Дни шли, кошмары никуда не делись, а инсомния мучила все чаще и чаще. Настолько часто, что засыпать даже на десять минут, слушая всю эту релаксационную чушь и медитации, становится невозможно. Итана тошнило от этих воспоминаний, но он не мог забыть. Солдаты в группе помощи все были для него на одно лицо, и он перестал пытаться их запомнить. Он выслушал столько историй, что не мог отличить одну от другой. Ехала ли Нэнси в грузовике, который подбил B.O.W., располовинило ли Стива куском арматуры, брошенным Устанаком, или это был Джозеф? Хрен знает. Всё смешалось. Нет, был, конечно, один человек, которого Итан запомнил среди остальных. Черноволосую звали Берта, она была снайпером ударного отряда. У нее еще был косой шрам, пересекающий половину лица, не было трех пальцев на правой руке и отсутствовало одно ухо. Она говорила хриплым, прокуренным голосом, и непременно таким тоном, как будто ее силком заставили ходить на эти бесполезные группы. В первый день — Итан хорошо это помнит — Берта не хотела ничего рассказывать, и тогда спросили, откуда у нее такие тяжелые ранения. У человека может быть очень страшный взгляд. Итан не знал до тех пор, что так можно смотреть на людей, которых видишь впервые. В карих глазах была неподдельная ярость, ненависть, злоба, отвращение, адресованные каждому, кто находился в группе, каждому, кто сидел на своем стуле в гребанном кругу и каждому, на чьей груди висел бейдж с криво написанным именем. Берта молчала с минуту, — даже молоденький психолог потупил взгляд под внимательным взором её темных глаз. Она тогда сказала что-то странное, про лживых сук из BSAA, про своего напарника, который погиб где-то в Эдонии, про отряд, который оставили умирать без поддержки и прикрытия, про то, с каким удовольствием размозжила голову Б.О.О. Представить полную картину и всю прелесть пиздеца было трудно. Да и потом, черноволосая предпочитала не делиться чем-то откровенным, просто говорила о том, как ее «достало-сраное-продажное-BSAA». Если Итану ещё хоть как-то хотелось вернуться к нормальной жизни, Берта, похоже, просто хрен на это положила. Если спрашивали, то отвечала коротко: ненавидит весь этот гребанный мир. И никакие группы поддержки ей не помогают. Спустя столько времени Итану даже не хочется оглядываться. Бессоница прошла после занятий с психологом и когнитивной терапии, с кошмарами он научился справляться, но этот полный ненависти ко всему миру взгляд он не забудет никогда. Ненависть — чувство едкое, как кислота. Позволишь ему разлиться внутри себя — выжжешь нахрен всю душу. Больше всего страшно дойти до конца и с позором осознать, что ему это нравится. Нравится слышать, как эти твари, похитившие его дочь, вопят от боли. Когда очередной ликан падает на снег замертво, через минуту растворяясь бурлящей кислотной жидкостью, Итан перезаряжает дробовик и про себя повторяет, что это все только ради того, чтобы выжить. Ради Розы. Ради памяти Мии. Ради их семьи, блять, но не ради собственной мести, нет. Месть ничего не решает. Он упрямо идёт вперёд, поднимаясь по небольшой тропинке между заборов к замку. Дорога уже изучена им вдоль и поперек, но иногда сюда заносит ликантропов. Ну, или волколака. Попался гад, спасибо боже, только один раз. Заставил побегать, испугаться, что патронов не хватит, и потратил две мины. Ну, может, хоть кристалл сгодится на что-то нужное. Герцог вообще очень странный тип — любое барахло ему сгодится за разумную цену. Разумную, конечно, для него самого. Тошнотворный запах чужой крови настолько въедается в одежду, в кожу, что Итан уже не замечает его. Пустой желудок сводит судорогой — Итан не ел уже несколько дней, и даже не брал в рот воды. Даже если бы у него было что-то съестное — кусок бы в горло не лез. И руки немного подрагивают, а пальцы слегка немеют. Холод тут не при чем — от невроза. Впереди маячат огромные ворота с барельефами — двери открыты, заходи всякий, кто пожелает. Гостеприимство — главная черта хозяев замка. Один раз войдешь — и больше не выйдешь. Итан с силой толкает массивные ворота, проходя в нечто подобное внутреннем двору. Место больше походит на мертвую пустошь, — ничего кроме холода и голых веток деревьев. Лишь бы ликаны не попались по пути до замка: не хочется поднимать лишний шум. Здешние лорды не отличаются особым терпением к тем, кто их беспокоит. Сыграть на неожиданности не получается — едва Итан распахивает двери главного входа и оказывается в главном зале, плечо стискивает чья-то крепкая хватка. Уинтерс успевает ругнуться и выхватить пистолет, как оружие тут же выбивают из ладони, а руку заламывают. Человек тащит его куда-то в сторону, под лестницу, когда вдруг где-то близко слышатся тяжелые шаги и стук каблуков. Итан сразу улавливает знакомый запах пороха и сигарет, но до последнего не хочет верить. Пока в глаза не увидит эту наглую рожу. Шаги начинают отдаляться и затихают, а хватка на руке слабнет. Уинтерс рывком освобождается, чувствуя, как ноет затекшая конечность, разворачивается и хорошенько ударяет человека наотмашь. Кажется, даже ломает ему нос, но это меньшее, что он хотел бы сделать. Был бы у него в руках пистолет — всё кончилось бы гораздо хуже. — Итан?! Какого хера? — стонет Редфилд, хватаясь за лицо, — Ты совсем долбанулся? Он даже не хочет отвечать. Не хочет спрашивать. Пальцы начинает сводить судорогой. В груди снова появляется знакомое горячее ощущение. Досчитать до четырех — вдох. Досчитать до четырех — выдох. Успокоиться. Держать себя в руках. Взять под контроль свои ощущения. — Мы думали, ты погиб, — гнусаво сообщает Крис, хлюпая разбитым носом. Итану очень хочется припомнить, что Редфилд, вообще-то, пиздец как виноват в похищении Розы и убийстве Мии, но помимо треска поленьев в камине неподалеку раздается ещё какой-то шум. Знакомый. И не предвещающий ничегошеньки, блять, хорошего. Крис грязно ругается и тянет Итана за собой, на выход. Он упрямо наваливается на ту дверь, через которую минуту назад зашел Итан, но та не поддаётся. Итан толкает ее плечом. — Сука, заперто, — чертыхается Крис. Итану могли бы дать премию года за то, что с ним всегда возможен только самый дерьмовый исход событий. Жужжание и скрежет становятся громче, и к нему добавляется стук каблуков. Краем глаза он замечает, как рой мух формируется в несколько вполне знакомых фигур, которые тут же начинают заливаться диким смехом. Крис поднимает автомат и пинает носком сапога пистолет Итана. Больших усилий стоит наклониться и поднять его, чтобы не упасть. На троих в таком маленьком пространстве патронов точно не хватит, но как будто есть выбор. Он же говорил, что план херовый?