Под личную ответственность

There's a canvas with two faces, A fallen angels who loved and lost It was a passion for the ages And in the end guess we paid the cost Refused — Never Fade Away

***

Итан давно смирился с тем, что всё в его жизни катится псу под хвост в самый неподходящий момент, но с порога сюрприз в лице троих миловидных, но очень кровожадных дамочек он, признаться честно, не ждал. Крис, не церемонясь, выпускает по ним автоматную очередь, а ведьмы расползаются в стороны ворохами кусачих насекомых. Расходятся и ржут. Им-то весело, а вот Итану не очень нравится быть загнанным в угол и чувствовать себя чумной крысой, которую вот-вот спалят на костре. Тем более что в случае с четой Димитреску костер может быть очень даже неметафорическим. Судьба стать стейком с кровью Итана не очень-то радует. Как и Криса. Редфилд ругается, перезаряжая оружие, но не успевает ничего больше сделать — ведьма хватает его за горло своей тонкой рукой, обтянутой кружевной черной перчаткой. Она оказывается близко так быстро, что Уинтерс почти улавливает это слабое движение воздуха от ее одежды. Она сжимает Криса за горло и легко поднимает над землей, словно тягать тренированную гору мышц весом в сто девяносто фунтов — дело плевое и обыденное. Хотя… Итан уже ничему не удивляется. От этих тварей можно ждать чего угодно. — Не трать патроны, дорогуша, — игриво смеется Белла, кажется, — пули нас не берут. — Медленно, как в фильме ужасов, ее улыбчивое лицо поворачивается к Уинтерсу, — А зайчик Итан умный, да? Всё помнит. Итан помнит, но тяжелым усилием воли подавляет желание выстрелить ведьме в голову. Он снова кричит, когда в икру вонзается остриё серпа. И его вновь тащат по знакомым коридорам. Это гребанное дежавю. Сраные круги ада. Всё повторяется. — Мама, я принесла тебе свежую добычу. Та же пьеса, те же главные герои. Когда-то в Луизиане Джек сказал ему «добро пожаловать в семью» и сломал челюсть, а здесь это кажется не таким уж и серьезным ранением. — Как скоро ты вернулся, — с наигранным удивлением замечает Альсина, манерно отставив в сторону бокал и утерев губы платком. — Соскучился, Итан? А я говорила, что мой братец — грязное паршивое дитя, разве может на его помойке быть лучше, чем у нас в замке, хм? — хищный взгляд её карих глаз становится до ужаса холодным, зрачки затапливают радужку чернотой, — Надо же. Итан прослеживает ее взгляд и думает: «Блядь». Протез. Который, сразу видно, сделал Хайзенберг. Крис, сидя сбоку, пялится на его ногу не менее удивленно. Итан очень старается дышать ровно. Не выдавать волнение. — Занимательно. — с улыбкой комментирует хозяйка замка, рассматривая искусственную ногу, — ты знаешь, мой братец всегда слишком сильно привязывался к своим оловянным солдатикам, когда заигрывался в войнушки. Может, небольшая поучительная лекция Матери Миранды всё-таки приведёт его в чувство. Дыхание всё-таки сбивается. Редфилд, кажется, тянет что-то вроде «какого чёрта, Итан…». Обрывок слов утопает во вскрике Уинтерса, — лезвие серпа впивается аккурат под ключицу — Итана тянут назад, на авансцене теперь красуется Крис. — С этим я непременно разберусь позже. — властно добавляет Альсина, вновь выдавливая хитрую улыбку, — А пока… Кто же твой прелестный спутник? Она, кажется, даже больше заинтересована им, чем самим Итаном, и от этого какое-то глупое злорадство вспыхивает в груди. Их с Мией новый дом в Румынии. Автоматная очередь и пять патронов в голову из пистолета. Негромкое «Прости, Итан». Как будто кто-то может вообще такое простить. Короткую вспышку гнева Уинтерс подавляет несколькими глубокими вдохами и выдохами. Но даже они помогают плохо. Тонкие крупные пальцы, спрятанные за бархатной темно-коричневой тканью перчаток, обхватывают массивный подбородок мужчины. Димитреску присматривается, оценивает добычу, как торгаш на базаре. — Ты не здешний, — ядовито говорит она, — это славно. Чужаки нас очень интересуют — мои дочери любят развлекать иностранцев. А каков ты на вкус? Ведьмы рывком поднимают Криса с колен и подхватывают под руки — не шевельнуться. Лезвие изящного ножа впивается ему под печень на половину лезвия — и тот вскрикивает рвано, резко. Итан давится вздохом, внутри всё замирает от первобытного, сдавливающего грудную клетку страха. Кровь наполняет подставленный бокал и Альсина, вдохнув запах крови, как сомелье вдыхает аромат вина перед пробой, делает глоток. Ее глаза прикрываются, а губы растягиваются в довольной ухмылке. — Очаровательно. Великолепно. — блаженно выдыхает она, и ее чокнутые дочери заливаются смехом. — Надо сказать, ты намного вкуснее, чем оказался Итан. Боюсь, нам придётся оставить твои органы на десерт. — Ты больное чудовище… — рвано выдыхает Крис сквозь зубы. — Ты мне льстишь, deliciosul meu? — игриво и томно выдыхает она, чуть наклоняясь. Не отрывая взгляда от глаз Редфилда, она поднимает свою изящную руку, и в тот же миг негромкое созвучное «Да, мама» разносится по комнате. И не предвещает ничего хорошего — по личному опыту Итана. В голове, под самой, сука, коркой, засел страх. Тягучий, липкий, противным холодом бегущий по позвоночнику. Вдох — досчитать до четырех. Никаких вспышек гнева. Никаких вспышек ненависти. Ни одного необдуманного слова. Выдох — досчитать до четырех. Почти спокойствие — хрупкое. Паника маячит где-то совсем на краю, рядом, и Итан до одури боится сорваться в нее и наделать глупостей. Три ведьмы притаскивают их обоих в уже знакомый подвал, в маленькую камеру с небольшими нагромождениями досок, служащими столом, подвешенным к потолку металлическим креплением для выкачивания крови и стулом с шипами. Итан молится, чтоб его не посадили на последний. Их сбрасывают на пол. Вполне ожидаемо — они забирают аммуницию с собой. Обчищают всё — карманы, сумки, у Криса — сапоги. Всё это время Редфилд без устали шепчет какие-то проклятья, но это, кажется, только подстегивает чокнутых ведьм и их аппетит. — Ага-а, — улыбается Кассандра, наигранно хмуря бровки, — игрушки мальчикам ни к чему. Когда вы с игрушками, с вами не так весело. Пистолет Итана, дробовик и небольшой подсумок забирают Белла и Даниэла, и, хохоча, уносят прочь из подвала. Ствол автомата под ловкими пальцами Кассандры сгибается в дугу. Она гадко улыбается — её зубы покрывает кровавая пленка, а пахнет так, будто она заживо разлагается. Итан хмурится, стараясь вдыхать реже и подавляя рвотный позыв. Наконец, ведьма отступает, в последний раз шумно втянув носом пропитанный металлический ароматом крови воздух, и пристегивает тяжелую металлическую цепь к стене. — Не скучай, сла-а-адкий, — тянет она, вновь обнажая ровные зубы и скалясь, как хищник. — Жду не дождусь, когда смогу вдоволь напиться твоей крови… Оставишь мне на десерт свое сердце, Итан? Как только мамочка уладит все дела с дядей Хайзенбергом, мы тут же составим тебе и твоему другу компанию. Синоним к ситуации — пиздец. Итан не успевает контролировать внезапно появившуюся тревогу: она охватывает его быстро, стремительно. Хайзенберг. Фабрика. Димитреску идёт туда. Возможно, с Мирандой. Если с Матерью — лорду конец. Умрёт Хайзенберг — можно похоронить свои надежды хоть как-то противостоять Миранде. Итан поднимается, зажимая рукой саднящее плечо, и решительно озвучивает свои мысли: — Нам надо выбираться. — Без тебя… Что ли… Не знаю… — фыркает Крис, мелко выдыхая на каждой паузе. Рана на боку кровоточит обильно. Надо что-то делать. Аптечки остались в подсумке. Перевязать даже нечем. Итан стягивает с себя куртку, оглядывается, ищет, чем можно разрезать. Ткань слишком плотная — руками не порвать. Находит ржавый обломок — достаточно острый для такого дела. Лоскут получается неровный, но его достаточно, чтобы худо-бедно стянуть рану. Крис быстро теряет кровь. — Я заложил… Взрывчатку… На фабрике… Подорвём, когда… — Нет! — вскрикивает Итан, пугаясь собственного голоса. Крис смотрит на него с недоумением, и приходится пояснить. — нельзя. Там… Кое-что нужное мне. Аргумент — дохлый номер, Итан просто мастер красивых речей и объяснений, но Крису, кажется, насрать. Сейчас гораздо важнее его нешуточная рана. Он, в отличие от Уинтерса, высокой способностью к регенерации не обладает. Как зачастую и способностью здраво и без залупаний оценивать ситуацию. Итан — не стратег, придумывать планы, которые без сучка без задоринки будут работать, он не мог; единственным выходом из положения казалось свалить из замка и на время затаиться. Крису так точно. Итан не может притащить его на фабрику, но довести до деревни, где максимальную опасность из себя представляли только ликаны — вполне себе. Или лучше к Герцогу? Но тогда придется платить со своего кармана. Не особо сильная проблема, учитывая, в какой заднице они застряли сейчас. Герцог, может быть, и хитрый опёздол, но с ранами может и помочь. Как говорится, «любой каприз за ваши деньги». Решено. Увести Криса. Купить оружие. Вернуться и добить сучек. План надежен, как швейцарские часы, которых у Итана никогда не было. Сейчас у него на запястье разве что цепь, которой он пристегнут к металлическому кольцу в стене. Вырвать такую херню даже из шаткой кирпичной клади — почти невозможно. Под столом очень кстати обнаруживается ножовка. А за тряпкой, которая висит там же — небольшое отверстие, ведущее в соседнюю камеру. — Я искал медь, а нашел, блять, золото, — бормочет Итан, срывая к херам пропахшую бог знает чем ветошь. На то, чтобы пропилить своеобразный наручник, уходит не так много времени, как Уинтерс ожидал. Немного усилий — и рука свободна. Можно начинать осуществлять задуманное, вот только… У Криса бледные от кровопотери лицо и губы. Он не реагирует ни на что. Итан проверяет пульс, дыхание — есть. Жив. Поднимается. Дыра под деревянным столом выглядит небольшой, но протиснуться через нее взрослому мужчине вполне можно. Насчет раскачавшегося до размеров Юпитера Криса Итан до конца не уверен — но попробовать надо. Итан не знает, сколько силенок у нежных, хрупких и кровожадных нимф Димитреску, но сто девяносто фунтов Редфилда ощущаются на саднящих от ран плечах более чем тяжело. Он просто не успеет дотащить его до выхода незамеченным. По крайней мере, не тогда, когда сам едва наловчился передвигаться с искусственной ногой. Уинтерс стискивает зубы. Конечно, он не оставит этого придурка умирать здесь: ему нужны ответы. И до тех пор, пока Итан их не выбьет, Крис должен оставаться живым. Говнюк должен рассказать о том, какого хрена, все-таки, произошло. Поэтому остается только одно — сцепить покрепче зубы, терпеть и идти вперед. И важный пункт — не забывать прислушиваться. Стук каблуков и жужжание мух вполне могут ознаменовать бесславную кончину. Итан уже был в этом подвале. Примерно помнит дорогу. Лишь бы кто из ликанов не попался — отбиваться с грузом на руках неудобно. Да и нечем: суки Димитреску забрали оружие. Даже ебанные ножи. Твари. Итан тащит Криса на себе небольшими перебежками — чтобы осмотреться, не напороться на хозяев случайно, где-нибудь на повороте очередного роскошно украшенного коридора. Покинуть замок — одна из мини-задач, которую можно считать успешно выполненной. Итан не хочет радоваться раньше времени, потому что пиздец с кармической скоростью может ударить по затылку. Несколько ликанов, сидящих на крышах, они успешно минуют, скрываясь за покосившимися оградами, как ниндзя в ночи. Итан с облегчение выдыхает, когда они оказываются на площади, и когда в поле зрения попадает знакомая повозка. — А, мистер Уинтерс, — с узнаванием тянет Герцог, откладывая в сторону какую-то книжку, которую читал. — Вообразить себе не можешь, как я рад встрече, — с облегчением признается Итан, подтягивая повиснувшего на нем Криса. — Вижу, вашему другу срочно требуется помощь, — потирает ладони торговец, — что ж, подходите-подходите. Есть всё необходимое. — Рассчитаемся, — кивает Итан, открывая небольшую дверцу в повозке Герцога. Каморка пахнет травами и чем-то съестным. Желудок знакомо тянет от голода, но с этим он разберется потом. А пока Итан укладывает Криса на пол, Герцог уже подает ему несколько склянок. Антисептическое, обезболивающее и залечивающее — без цвета и запаха. Итан льет на рану Криса всё подряд, и та начинает затягиваться. На глазах. Расставаться с деньгами жалко, но Итан тратит всё до последнего лье, чтобы купить боеприпасы. Бегать и искать свои краденные с голой жопой по всему замку — плохой вариант. Поэтому приходится выкручиваться. Итан покупает сносный пистолет и патроны к нему, берет простецкий охотничий нож. А герцог учтиво кивает и всё-таки пододвигает ближе другой товар. «Новый ассортимент» представляет из себя несколько колб с жидкостью едкого зеленого цвета. Когда Итан спрашивает, что это такое, Герцог не без гордости сообщает, что решил заняться алхимией. — Особая кислота. Очень сильно воздействует на нервные окончания, — говорит торговец, — весьма ценная вещь. — Сколько? — угрюмо спрашивает Итан, прекрасно понимания, что новшества дешево не обойдутся. — Пустяки, скажем, триста лье вас устроит? — Что за внезапный порыв щедрости? — щурится Уинтерс. Герцог в ответ лишь пожимает плечами, отвечает какой-то несуразицей. В кармане у Итана оставалось ровно триста лье. *** Итан не сразу соображает, что этих трех сучек ранит холод. Требуется сделать несколько выстрелов одной из них в голову, чтобы пули прошли навылет и попали в витражное окно, выбив стекла. Дальше уже проще. Нож, несмотря на то что выглядит ненадежным, оказывается весьма крепким. Даниэла очень обижается, когда Итан пользуется им, ловко парируя удары серпа. — Жалкий идиот! — ругается она, хмуря брови, — когда я с тобой разберусь, выпью тебя всего и сожру твою печень! Итан делает контрольный — в голову. Он планирует еще немного пожить. Следующая сестричка мотает его гораздо дольше — в помещении нет окна, зато есть что-то вроде круглого подиума, на котором по движению рычага расходятся пластины, впуская холод. Патронов становится всё меньше, как и надежды на выживание. Твердо стоять на ногах уже не получается. У Итана гудят ноги и дрожат руки, когда он разбирается с последней из них. Хочется свалится от усталости и прислониться лбом к холодному полу хотя бы на секундочку — унять жар, перевести дух. Но нельзя. Нужно искать последнюю, самую главную тварь, и, в конце концов, разобраться с ней. Он возвращается к повозке Герцога ненадолго — продать кристаллизованные фигуры, оставшиеся после дочерей Димитреску, и восполнить боеприпасы. Покупает несколько аптечек и, наконец-то, дробовик. Снайперскую винтовку Герцог почему-то продает ему за полцены. — Ваш друг всё ещё спит, рекомендую дать ему восполнить силы, — советует Герцог, с интересом рассматривая полученные трофеи. Итан хмурится, изможденно поведя плечом. Раны, нанесенные серпами, все еще ноют, и он выливает остатки аптечки на них, шипя от болезненных ощущений. — Некогда мне его ждать. «Потому что Альсина может быть уже на полпути к фабрике». Торговец кивает и улыбается, будто может прочесть его мысли. Откладывает кристалл в сторону и говорит:  — Знаете, леди Димитреску никогда не отходила далеко от замка без своего кинжала. Итан несколько раз моргает, не понимая смысл сказанного. А Герцог продолжает смотреть на него так, как будто открыл самую большую тайну в мире. — На кой черт ей сдался нож? У нее когти длиннее и острее раз в десять, — хмыкает Уинтерс. Он-то явно успел убедиться в правдивости своих суждений. А торговец качает головой и мягко смеется. Вид у него, как у кота, дорвавшегося до сметаны. — Я слышал, что пули мало что могут сделать против нее, — заговорщически тянет Герцог. Итан окончательно путается в своих мыслях. Откладывает в сторону пустую бутылочку и начинает: — Полагаешь, кинжал… — О, кажется, вам пора, мистер Уинтерс! Колокол зовёт! Найти этот сраный кинжал составляет больших усилий — он лежит в башне, в каком-то подобии усыпальницы. Итан берет его в руки: изогнутое, волнообразное остриё, металл отливает немного фиолетовым и синим, но лишь слегка; рукоять богато украшена какими-то рельефами и камнями. Стоило бы показать это Герцогу или даже Хайзенбергу. Он-то в железе смыслит всяко больше, чем сам Итан. Как драться с трехметровой гадиной этим, Итан себе просто не представляет. Как изловчиться и улучить момент, чтобы вписать кинжал ей куда-нибудь под дых, и при этом не быть порезанным на шашлык ее острыми когтями? Загадка века. Несите отгадку в студию. Внутри всё холодеет от одной только мысли, что можно не успеть. Не успеть, пока Альсина приведёт Миранду в логово Хайзенберга. Лорд силён, но против Матери… Итан думает, что вряд ли он что-то сможет сделать. Итан не понимает, почему он так боится. Наверное, его страх за Розу поднялся на новый, подсознательный уровень, и теперь он попросту не может перестать беспокоиться о своей маленькой дочери. Неизвестность пугает. Но неожиданно подкрадывающиеся сзади враги пугают гораздо больше. Против них не успеваешь ничего сделать. — Вот ты где, Итан! Горло стискивает крепкая хватка длинных пальцев, и Итан чудом удерживает в руках кинжал. — Я уже заискалась тебя, — яростно шепчет она, крепче стискивая пальцами челюсть мужчины и поднимая его в воздух, — как ты, жалкое подобие, мог поднять свою грязную руку на моих дочерей?! Острые и длинные, как сабли, когти впиваются под ребра. Лицо Альсины, перекошенное гримасой гнева, приближается к лицу Итана. — Ты отплатишь за все свои злодеяния сполна, — ядовито произносит она, — сначала я оторву тебе пальцы, затем вывихну каждый сустав в твоей руке, а потом оторву тебе ноги и выпущу кишки… Ты будешь умирать медленно и мучительно, и твой труп слетятся клевать вороны, а твои внутренности растащат и сожрут ликантропы, грязная ты тварь! Итан болтает ногами в воздухе — кислород в легких заканчивается непозволительно быстро. Размашистым движением вгоняет кинжал аккурат вампирше под левую грудь. Дальше все происходит, как в тумане. Поначалу ему кажется, что Димитреску просто сбросит его с башни, но когда она принимает свою вторую форму (очень гадкую, надо сказать), Итан охреневает от жизни. Гигантское подобие мертвой птицы с клювом, полным острых клыков, и безрукой фигурой на спине — самой Альсиной. Такого даже в фильмах ужасов не показывают. А когда Итан видит, что это нечто еще и летать может, тут уже просто впору махать белым флагом. Но когда это Итан Уинтерс сдавался без боя? Альсина уносит его в своих когтях к кладбищу рядом с замком. Место открытое — затеряться и скрыться негде. Он тут как на ладони: знай себе прячь голову за могильными камнями — кто знает, который из них будет твоим. Он едва успевает пригнуться, когда мутировавшая вампирша начинает размахивать своим массивным хвостом. Итан палит в нее из дробовика, неплохо маневрируя — спасибо Хайзенбергу за небесполезные, как оказалось, тренировки. Надо будет отблагодарить при случае. Схватка изматывает. Альсина несколько раз взлетает, пытается ухватить его когтями, но Итан уходит в последний момент. Маневрирует, как будто нога своя, а не искусственная. Димитреску не прекращает поток изысканных ругательств, заткнуть ее на полуслове получается только тогда, когда Итан стреляет со снайперской винтовки ей в голову. Она мотает ей из стороны в сторону, закрывается, верещит, бесится. А боеприпасов у мужчины не так много. Даже продав винтовку за полцены, Герцог не щедрился на патроны, и Итану все равно не хватает. В конце концов, остается только пистолет. Итан стреляет ей в голову несколько раз, а потом случается самое страшное, что только может произойти — ебанные патроны заканчиваются. Альсина со злорадным смехом наваливается на него, занося над головой тяжелую лапу. Когти твари пропахивают живот в буквальном смысле, и Итан давится криком. «Человеческая» форма вампирши наваливается на него, и острые зубы впиваются в шею, буквально вырывая из нее кусок плоти. — Я обещала тебе, что ты сдохнешь медленно, Итан?! — совершенно дико смеется она, — Я отвечаю за свои слова! И снова вгрызается, на этот раз где-то под грудью. Больно. Сука, пиздец как больно. Кровь брызгает на снег ярко алым. Отпрянув, Димитреску отлетает на несколько метров, и замахивается хвостом. Перед глазами мелькает что-то массивное и серое, и пока Итана резко не придавливает к земле, он не понимает, что это такое. Тяжелая надгробная плита придавливает руку к земле. До плеча. Боль прошибает такой силы, что Итан прокусывает до крови губу. План пошёл по пизде. Даже швейцарские часы дают сбой. А он всё гадал, когда и где найдет свою кончину. Будет ли это болезненно, или так быстро, что он не успеет ничего почувствовать. И, теряясь между яркими вспышками боли по всему телу, пытается прокрутить те самые, «хорошие» эпизоды своей жизни. Как на ебанной медитации. Вдох, блять, сука, выдох. Четко распланированная свадьба в две-одиннадцатом. Первые совместно накопленные деньги, которые они с Мией вложили в квартиру… И брань, без которой не обходился почти ни один вечер с тех пор, как они стали жить вместе и Мию приняли на новую работу. Рождение Розы — мучительное, тяжелое для них обоих, но долгожданное, как самый светлый праздник. Дедушки и бабушки, которые никак не могут поделить между собой единственную внучку. Постоянные расспросы о Далви, о программе защиты свидетелей, о личной жизни, о панических атаках, сеансах с психологом. Итан нихера не успокаивается, напротив — пиздец накатывает душным лихорадочным ощущением никчемности. Сад дзен превращается в адский котел. Он так хотел не просрать хотя бы то единственное, что радовало его в жизни, но не справился даже с этим. Итан буквально утопает в меланхоличном мареве собственных сожалений. Они поглощают его целиком, заставляя сердце сжиматься в болезненном ритме. Они разъедают душу, словно… Итан широко распахивает глаза. Кислота, блять! Точно! Он кое-как подтягивает сломанную правую руку и нащупывает в кармане пробирку. Левая рука, почти по плечо придавленная камнем, — не двигается, не достать; и Итан тянет пробку из пробирки зубами, чудом не пролив содержимое на себя. Когда тварь приближается своим «человеческим», а не птичьим лицом, Итан плещет кислотой аккурат в голову. Альсина воет так, что в голове звенит от ее крика. Отшатывается, отступает в сторону, рычит, мотает своей головой. Когти скребут по талому снегу, по обломкам брёвен; массивный хвост сносит в сторону камень, которым придавлена рука Итана. — Ты, глупый человечишка, — продолжает рычать она, мотаясь из стороны в сторону от боли. От места, куда попала кислота, исходят шипение и дым. — Сдохнешь в адских муках, как того и заслуживаешь! Мерзкий, гадкий и жалкий червяк! Он не знает, как находит в себе силы подняться. У него больше нечем защищаться, единственный путь — это путь к отступлению. Он едва уносит ноги, убегая через ворота. Бежит по заученным тропам, минуя главную площадь — нельзя туда, нельзя приводить ее к Крису. Надо заплутать, запутать, чтобы даже по запаху не нашла. Итан бежит, и его хватает ровно на то, чтобы разобрать, куда именно он идет. Около знакомого холма он не удерживается на ногах — падает. Дальше только ползком, пока хватит сил. Рана болит и ноет. Итан готов поспорить, что ликаны достаточно умны, чтобы найти его по кровавому следу и дожрать то, что осталось. Он знает, — помнит — в какой стороне фабрика, единственное место во всей деревне, где его меньше всего раз пытались убить. Там-то уж точно можно вырубиться, зная, что тебя никто не сожрет и что твои раны не воспалятся от заражения. Безопасно. Там — не тронут. Итан ползет туда с передышками, царапая и без того израненный живот о камни, коряги и упавшие сучья; ползет, изо всех сил стараясь оставаться в сознании. С каждым метром это становится все труднее. Узкая тропинка ведет по холму вниз, и впереди уже маячат знакомые ржавые ворота и ограждение из колючей проволоки, и Итан просто скатывается по грязи и снегу вниз, зарабатывая новые синяки и ушибы. Одной ссадиной больше, одной меньше — какая, нахер, разница? Когда всё тело уже похоже на сраное сито. Даже эта странная регенерация не справляется. Итан чувствует, что просто отключится и сдохнет прямо на этом сраном снегу. Они медитировали на группах помощи два раза в неделю. Это помогало отвлечься, если было больно или плохо. Надо было представлять что-то хорошее. Какое-то место, человека или семью — то, что было приятно и помогало чувствовать себя в безопасности. Это просто. Закрываешь глаза, делаешь несколько глубоких вдохов и выдохов. Расслабляешь сведенные судорогой мышцы. Снова вдыхаешь. Задерживаешь воздух в груди. Выдох — спокойный и расслабленный. Ты открываешь глаза, и оказываешься на группах поддержки. Делаешь вдох. Пахнет духами психолога Примроуз, которая всегда имела привычку облиться ими перед сеансом с ног до головы. Берта снова смотрит на тебя косым взглядом, кривит исполосованные шрамами губы. В ее изящных ладонях со сбитыми костяшками — снова тонкая сигарета, дотлевшая почти до фильтра. Берта стряхивает пепел на свои черные берцы. Шумно выдыхает. Снова говорит, что все собравшиеся — обманщики и гнусные лжецы. Оглядываешься — все стулья пусты, кроме ваших двоих. Стоит моргнуть — и ты переносишься вновь. Небольшая квартира в Далласе, на которую они с Мией вместе копили несколько лет. Крохотная, зато своя. И только они вдвоем. Образ в памяти четкий настолько, что Итан помнит каждую деталь. Узкий лестничный пролет и старые фотографии, висящие вдоль стены — от прежних хозяев. Они так и не решились их убрать, оставили как есть. Итан помнит всё до мелочей. Где висят свежепоглаженные рубашки, какой цвет полотенец — для гостей. На какой из полок стоят приправы, а на какой — соль и перец, как расставлены чашки в шкафчике над плитой и сколько шагов нужно сделать в кромешной темноте из спальни, чтобы вовремя повернуть на кухню и не впечататься ногой в столик. Аромат апельсина и лавандового масла — Мия любила этот запах. Итан любил этот запах на ней. Дом в Румынии больше, просторнее, но завален хламом и чужими вещами. Загроможден настолько, что сил хватает занять лишь одну маленькую комнату. Трогать остальные даже не хочется. Румыния — странная, чужая, совершенно далекая и незнакомая. Неприветливая. Итан зябко ежится каждый раз, слыша незнакомую речь. В новом доме много старых скрипучих шкафов с книгами на чужом языке, стоят серванты с наборами посуды и сервизами, который они никогда не трогают. В новом доме пахнет сыростью и холодом, и никогда — лавандой. Голова становится тяжелой и кружится. Снег под ним тает, обжигая холодом лихорадочно горящий лоб. Кровь — контраст во всех пониманиях — теплая, алая, неровным темным пятном расползается под животом, рукой. Импровизированная повязка когда-то успела упасть и висит теперь где-то на бедрах. Сил перевернуться или просунуть руку, чтобы подтянуть несчастный кусок ткани, просто нет. Легкие горят при каждом мелком вдохе. Больно. Как же, сука, больно. Каждый ебанный раз ему кажется, что больнее уже некуда. И эти границы расширяются с каждой раной на его теле. Но Итан привык. Уже давно. Это как будто русская рулетка — никогда не знаешь, какая из этих стычек станет последней. В следующий момент просто накрывает благословенная тьма, забытье, которое кажется ебанным раем. Потому что боль, наконец, отступает. Пробуждение не настолько приятное, чтобы с нетерпением его ждать. Из лихорадочного сна выдергивает одним рывком — резко, стремительно, и боль вновь возвращается с новой силой. Он чертыхается, пока откуда-то сбоку не раздается знакомое, ворчливое: — Итан. Не шевелись. Он замирает, но судорога всё равно сводит тело в неконтролируемом движении. Как же он, блять, рад слышать этот голос. Кто ж знал, что всё так обернётся. Итан рад, что хотя бы жив. Живы — они оба. И относительно целы. Итан опускает голову и видит — бля, а лучше б не смотрел — как Хайзенберг ювелирно зашивает ему вспоротый живот. Как изогнутая игла делает ровные, хирургические стежки. Итану не хочется спрашивать, откуда лорд знает, как это делать. Достаточно просто того, что зрелище отвратительное. Итан судорожно закашливается, обдирая сухое горло. Между лопаток опускается чья-то ладонь, помогая нормально сесть, а к губам прижимается прохладное стекло. — Мелкими глотками пей, — звучит почти заботливо. Итан обхватывает ладонью стакан и жадно пьет воду. Ладонь неожиданно сводит судорогой, и вода плещется мимо — на подбородок, к шее, холодными каплями вниз по лихорадочно горячей израненной коже. Царапины и укусы на теле печет, но Итану нет до этого никакого дела. Насрать. Боль уже давно стала привычным ощущением. С болью не страшно просыпаться — он всегда её ждёт. А вот когда яркий свет из небольшого карманного фонарика бьет в глаза, и Уинтерс снова закашливается, жмурясь — но, скорее, от неожиданности. Кажется, что вода сейчас пойдёт носом. От резких, мощных приступов кашля каждая мышца в теле начинает ныть и болеть, а голова чувствуется, как сраный шар с конфетти — тронешь и лопнет от напряжения. Вода всё-таки попадает в нос, и там начинает сильно щипать, аж до слез. Итан сгибается пополам. Хочется сдохнуть. Настолько плохо он себя не чувствовал, пожалуй, ещё со времен Далви. Тогда, в каком бы он дерьме не плавал, как бы сильно Джек и его семейка не хотели повыдирать ему ноги и руки, он не чувствовал в себе такой слабости. Напротив, готов был не спать сутками, но ползти вперед, спасать Мию — спасать самое дорогое, что у него когда-либо было. Уинтерс чертыхается: паршивые мысли. Как может Роза иметь меньшую значимость? Она ведь совсем ребенок. Она не заслуживает пережить столько дерьма. Она должна стать самым счастливым человеком на свете — и никогда, никогда, блять, в жизни не сталкиваться с тем, с чем пришлось бороться столько лет ее отцу. Сердце больно сжимается каждый раз, как он останавливает поток мыслей и напоминает себе о том, что, вообще-то, его маленькая дочь сейчас где-то в забытой богом деревушке у сумасшедшей ведьмы в плену. И его долг — спасти Розу любой ценой, даже если он, блять, лишится второй ноги или обеих рук сразу. — Громко думаешь, Уинтерс. — раздается негромкий, бархатный смех, — Придержи коней. Итан громко фыркает, судорожно пытаясь избавиться от неприятного покалывания в глотке, и силится ответить парой ласковых. Из горла выходит только сиплый выдох. Никакого звука. Связки прорезывает болью, такой острой и резкой, что сразу тяжелой пульсацией отдает в виски. Итану на несколько секунд кажется, что он задыхается. Хрип не уходит, а голос не появляется. И что это за херня — он понять не может. — Не суетись, — рука лорда весьма грубо толкает его обратно на импровизированную кушетку, и Итан опускается, всё ещё мелко дрожа, пока лорд убирал в сторону несчастный стакан. — бля, сказал же, не дергайся, — и уже тише добавляет, — швы разошлись. Итану больно даже вдохнуть полной грудью, но Хайзенберг тоже выглядит не слишком довольным — искривленные в злой ухмылке губы, напряженные, почти резкие движения рук, заполненная тяжелым табачным дымом комната. — Неплохо она тебя раскатала, — говорит лорд, — не ожидал, что сестричка настолько вызверится, что оставит от тебя ебанное решето… Говорить не сможешь пару-тройку дней, пока связки не восстановятся. Ебанутая сука… Сказал же, блять, не тронь то, что… — он замолчал, сжав губы, и откинул в сторону ножницы. — Это гребанный пиздец, Итан, но ты везучий парень. Парой сантиметров выше — и прокусила бы тебе артерию. Итан слабо фыркает. Да, удача. Это явно про него. Он просто страсть какой везучий на разного рода и колорита апокалипсисы и монстров. Яркая, разнообразная, как калейдоскоп пиздеца, жизнь — то, о чем он всегда мечтал. Зато не скучно. Итану хочется ещё спросить про Криса, про обещание Димитреску непременно заглянуть в гости, но он не может выдавить из себя ничего, кроме хрипа. И он благоразумно, как ему кажется, решает заткнуться, устало опустив затылок на холодную спинку кушетки. Веки закрываются сами собой. Бесконечная усталость будто придавливает сверху тяжелым прессом. У них есть в запасе ещё несколько дней, прежде чем Миранда совершит этот последний ритуал, и тогда всё кончено. Старое радио пыхтит что-то про часы и гонку за мечтой, и Итана едва ли не пробирает смех от этой ебучей ироничной метафоры. — Ты должен держаться. Слышишь? — неожиданно вырывает его из мыслей. Голос лорда раньше никогда не звучал настолько серьезно, вкрадчиво и осознанно. По позвонкам сверху вниз даже бегут мурашки — Итан тут же вздрагивает от реакции собственного тела. Рокочущие нотки в голосе лорда звучат слишком, слишком лично. Итан открывает глаза, напротив светлые, серо-зеленые — Хайзенберга, и смотрит неотрывно. Потом едва заметно кивает и сглатывает внезапно вставший в горле ком. — Если понадобится, я всего тебя спрячу в металл. — произносит лорд, — Но Миранда должна сдохнуть. И Альсина тоже засиделась в этом мире. Понимаешь? Итан кивает снова. Хайзенберг откладывает в сторону хирургические ножницы и встает, с хрустом потягиваясь. Он снова без плаща — его Итан замечает брошенным в углу — в белой рубашке, перечеркнутой коричневой полосой кожаного ремня, и испачканной его, Итана, кровью. В сгорбленной фигуре отражается бесконечная усталость. Уинтерс ловит себя на ощущении, что будто смотрит в зеркало. Фыркает, удивляясь собственным мыслям — сошел с ума. Ему нужна передышка. Вопросы, на которые он не может получить ответов, приходится отложить в долгий ящик. Он вновь прикрывает глаза и, прежде чем окончательно провалиться в болезненную дрему, всё-таки едва слышно хрипит: — На фабрике заложена взрывчатка.