Под личную ответственность

We’ll burn up in a lie, Every time I look inside your eyes… You make me wanna die. The Pretty Reckless — Make me wanna die

***

Кошмары уже давно были пройденным и забытым этапом для Итана — после того количества сеансов у психолога и групп поддержки, что он прошел, сны стали последней вещью, что могла его беспокоить. Врач была отличным специалистом — её тоже предоставило BSAA. Крис подсуетился, будь он неладен. Порекомендовал Итану Энн Роджерс — миловидную брюнетку лет тридцати восьми, чем-то похожую на Мию. Было тяжело с ней работать, но она старалась помочь, как могла. До того, как в графе «диагноз» размашистым почерком было написано слово «бессоница», в кошмарах к нему часто приходила Эвелина. Она не делала ничего особенного или страшного, иногда смеялась злобно, ядовито — как умела. Сидела в кресле качалке, мурлыкала какую-то знакомую песню, постукивая ритм пальцем о подлокотник. Сначала Итан просто сидел напротив нее, пробовал шевелиться — не получалось. Будто парализовало всё тело, с места ни на шаг. Потом было хуже — приходил Джек. Джек сбрасывал со стула и впечатывался с размаху грязным ботинком в лицо, выбивая передние зубы. Пинал под солнечное сплетение — больно, удушливо, нечем дышать. Ударом невесть откуда взявшейся лопаты рассекал руку до кости. Выкручивал пальцы. Вырывал ему ногти плоскогубцами. Пытался отрезать ухо. Эвелина сидела в кресле и напевала свою песню. С детским любопытством болтала ногами в воздухе, хлопала черными ресницами и наклоняла набок голову. Наблюдала с легкой улыбкой, как Джек ломает Итану череп одним ударом сапога. Как его собственные ребра обломками пронзают внутренние органы. Как он лежит и хлюпает кровью из сломанного носа. И почему-то всё ещё остаётся живым. В её взгляде было много — тёмное безразличие Берты. Насмешка. Погасшая человечность. Всего было не прочесть. Когда Джек, наконец, останавливался, тяжело дыша и потирая окровавленные ладони, Эвелина фыркала, морща нос, и смеялась. Они смеялись — вдвоём. Итану было больно. Он помнит это отчётливо: ощущения, звуки, всё это было так реально, что не отличить от того, что происходит на самом деле. Он не мог кричать, не мог сопротивляться. Просто был безвольной куклой в собственном кошмаре. Эвелина смеялась и говорила, что Итан мёртв, а он не понимал. Он всё ещё мог дышать, слышать, видеть. Как он может быть мёртвым, если он ещё в сознании и наблюдает за тем, что происходит вокруг него. Он не отвечал и не возражал, но девочка будто пробиралась к нему в голову, читала мысли. И то, что он думал, ей не нравилось. Она топала ногой, фыркала, хмурила брови и навостряла взгляд. — Нет! Видишь? Ты умер, глупый! Джек убил тебя, как ты не понимаешь?! Но он был жив. Он ощущал это каждой клеткой своего тела. Ощущал и не мог ничего понять, сообразить. В их доме после Луизианы действовало одно негласное правило: всё, что происходило в Далви, остаётся там же и не упоминается ни при каких обстоятельствах. Единственным напоминанием были внутренние переживания и кошмары. Эти сны были самыми изматывающими. Пробуждение после них всегда было резким, болезненным, оставляло шлейф страха и заставляло прислушиваться к каждому шороху в темноте, потому что Итан оставался один. Да, Мия уходила в такие моменты. Она спала в другой комнате, потому что Итан, просыпаясь от кошмаров по ночам, мог больно ухватить её за руку или даже за горло; она всегда пугалась этого и просила сделать что-нибудь. Итан не винил её — он всё понимал. Ей было страшно, он мог причинить ей боль, поэтому лучшим решением было побыть порознь, пока кошмары не пройдут. С паническими атаками после снов было тяжелее: чувство ужаса заставляло буквально утопать в водовороте навязчивых мыслей. Было страшно в прямом смысле до слёз. Но он справлялся, как умел. Пару раз, конечно, приходилось дышать в бумажный пакет, но чаще всего он просто возвращался к медитациям. В конце концов, миссис Роджерс всегда напоминала ему, что от панической атаки еще никто не умер. Итан очень хорошо запомнил это. И смог справиться. Мия поддержала его, сказала, что он изменился в лучшую сторону. Это — первая ночь, когда ему снятся кошмары после Далви. И вместо Эвелины в них — его собственная дочь. Розе на вид лет шестнадцать, но Итан отчего-то понимает, что это именно она. Роза одета в светло-коричневую куртку, слишком большую для нее, джинсы, сапоги и черную бейсболку. Сидит в кресле и наблюдает с легкой улыбкой. Большие светлые глаза рассматривают с интересом каждую деталь. Вот ее отца тащат по полу, связав руки цепью, вот лорд Хайзенберг, закинув на плечо здоровенный металлический молот, ворчливо выдыхает: — Не ной ты, Итан, почти пришли. Он бросает его на пол, немного отходит, смотрит с бешеной улыбкой несколько секунд. Потом свистит. В следующее мгновенье ликаны набегают со всех сторон кровожадной толпой: вгрызаются кто в ногу, кто в руку, кто в плечо; вырывают куски мяса. Итану плохо, Итану больно — повсюду его кровь. Лужи крови. И он не может ничего сделать. Всё так же хлюпает сломанным носом, пока носок сапога придавливает его к земле, и смотрит, как Миранда острыми золотистыми когтями перерезает горло его дочери. А потом на голову обрушивается молот Хайзенберга, и последнее, что Уинтерс ещё в состоянии различить — звук ломающихся костей. Это даже хуже, чем дурманные видения Донны. Итан просыпается, весь липкий от пота, и понимает, что воздуха не хватает. Горло сводит спазмом. Сбоку раздается негромкое: «Бля, Итан, матери, сука, ради…» И только тогда он понимает, что крепко вцепился ладонью Хайзенбергу — настоящему — в рукав и не отпускает. Сердце заходится в лихорадочном ритме, легкие горят огнем — дышать нечем, и больно, больно, больно… Разумом завладевает какой-то первобытный инстинкт — бежать, срочно, спасать Розу, плевать, что нет оружия, он голыми руками справится… Что-то грохочет и со звоном рассыпается по полу — Итан не видит, глаза застилает красная пелена. — Твою мать, — раздается над ухом голос лорда, — блять, Итан, ну какого хрена?! Горло будто отекло — не вдохнуть. И пальцы не расцепить, сжались крепко. Итан пытается закашляться, хотя бы, и у него это получается. Он сползает вниз, наконец, отцепившись от рукава, пытается отдышаться, прийти в себя. Перед глазами всё ещё темно. В горле — ком, паника знакомым зудящим ощущением забирается под кожу. Он что-то пытается сказать — даже сам не понимает толком, что именно. — Завали ебло, Итан, — рычит лорд, за шкирку вздергивая его обратно на кушетку, — спать, я сказал. Перед глазами в свете керосиновой лампы блестит игла шприца, и Итан дергается в сторону, но та всё равно впивается ему под ребро. Он выдыхает рвано: по телу будто холод разливается вперемешку со слабостью. Наваливается смертельная усталость. Итан чувствует, что отключается, хоть сердце и продолжает биться в бешеном ритме. Он так, блять, устал. После этого он засыпает сразу, как по щелчку пальцев, и ему не снится ничего. Абсолютная и блаженная пустота. Заращивать раны неприятно и очень энергозатратно. Мелкие порезы, ссадины и синяки сходят достаточно быстро, но вот залечить глубокую рану от когтей или укус — вот на это требуется время. Которого, к слову, у них катастрофически мало. Итан не знает, чем заслужил такую благосклонность Хайзенберга, но тот позволяет ему отдохнуть — во всех смыслах этого слова. Не будит болезненными манипуляциями с проверкой ран и протеза, не отпускает ядовитые шуточки и не подначивает. Просто пропадает на какое-то время из поля зрения, и Итан благодарен ему за это. Нужно немного побыть наедине, как следует обдумать всё, что произошло — переварить, и, может быть, даже пораскинуть мозгами и придумать новый план. Роза всё ещё где-то здесь, в деревне, и её нужно спасти. Как справиться с Димитреску — чёрт знает. Если уж она в одиночку настолько сильно потрепала его, Итан боялся себе даже вообразить, насколько сильны были Донна и Моро — ведь Хайзенберг справился с ними двумя. И, честно говоря, Итан до сих пор теряется в догадках, почему Миранда не пришла и не убила их обоих. Да, ослабла после ритуала, но разве ей не плевать на своих… кхм, детей? Можно сколько угодно мучить собственный мозг этими вопросами — Итан давно привык, что ему никто ничего и никогда не объясняет. Всё же оставаться в неведении — штука неприятная. Ты просто находишься в бесконечном ожидании какой-нибудь херни, которая обязательно должна случиться. Просто не может не произойти — если будет обратное, то вселенная наверняка поменяет направление движения. Итан просыпается с этими мыслями, мгновенно наводнившими его голову, и минут пять просто лежит, уставившись в потолок. Голова тяжела, но отбросить не имеющее значения беспокойство — нетрудно. Тревога о дочери, разумеется, всегда остается при нем: по-другому никак. Это что-то далеко за пределами понимания, на уровне инстинктов. В целом, — Уинтерс даже специально шевелит кистями рук и приподнимается — он вполне отдохнул. Чувствует себя почти готовым устроить второй раунд леди Димитреску. Дайте пару мин, винтовку — и он готов. В первый раз что ли. Пойдет как нехер делать. Итан усмехается собственным мыслям: действительно. Передышка перед тем, как прыгнуть из одного костра в другой. Он приподнимается осторожно, стараясь не тревожить почти зажившую рану, и только тогда обнаруживает, что лежит на кровати. Не на скрипучей кушетке в окружении металлического хлама и инструментов, больше похожих на орудия пыток. А именно на кровати. Узкой, длинной, с нормальным, пускай и колючим, одеялом, перьевой подушкой и вполне сносным матрасом. Просто оазис посреди пустыни. Кажется, лимит удивления можно расширить ещё немного. Итан опасливо оглядывается, осматривает комнату. Она непохожа на другие помещения фабрики, — здесь Итан точно не был; тут пахнет табаком и машинным маслом, но в гораздо меньшей мере. Есть ещё какой-то запах, какие-то травы, может быть. Итан не очень хорошо разбирается. Комнатушка темная, никаких окон в ней нет, больше походит на обжитое подсобное помещение. Очень аскетичное, надо сказать: заправленная чистым одноцветным бельем кровать, небольшой старый комод с резными металлическими ручками, несколько ящиков в углу, старый эмалированный бачок, крохотная раковина… И всё. В остальном почти армейский порядок. Итан встает с кровати и устало потирает лицо. Нахера он это делает? В смысле, зачем это всё: пытаться убить, натравливая на Итана ликанов, а потом спасать его бренную жопу от каждого куста. В буквальном смысле. Итан не хочет чувствовать себя неблагодарным дерьмом, но всё же никак не может понять, где кроется подвох. А подвох, как подсказывает чутьё, определенно есть. Итан почему-то чувствует себя ещё больше запутавшимся, чем прежде. Он встает с кровати — осторожно потягивается, чтоб швы на животе не разошлись, и подходит к небольшому бачку с водой. Она выглядит вполне нормальной и пригодной для использования, так что Итан наскоро умывается, потирая заспанное лицо, и толкает дверь. В глаза сразу бросается небольшой стол и кушетка, и Итан сразу узнаёт место, где лорд обрабатывал его раны. Только теперь здесь как-то странно пахнет чем-то химическим: никакого запаха металла или табака. Большая лампа над кушеткой выключена, помещение освещает только тусклый тёплый свет керосиновой лампы. Итан слышит шаги. — А, Итан. — привычно тянет Хайзенберг откуда-то из-за угла, — заходи. Как связки? Он пробует выдавить из себя тихий звук, но, на удивление, голос есть. Ещё охрипший, как будто после тяжелой ангины, но есть. Это не может не радовать. Хочется опять задать много вопросов, но Итан вовремя прикусывает язык — понимает, что даже если лорд и захочет ответить, то точно не сболтнет ничего лишнего. В особенности того, что ему в ущерб. Поэтому мужчина прокашливается и неуверенно начинает: — Ты… Перенёс меня в… Он не договаривает — просто не знает, как лучше спросить, чтобы это не звучало неловко или убого. Поэтому затыкается на половине фразы в надежде, что Хайзенберг догадается. И он понимает. — Ну, — отзывается лорд, — пока я вчера зашивал твои кишки обратно тебе в пузо, ты немного попачкал пол. Не люблю запах крови, так что пришлось сделать небольшую чистку. — и добавляет, деловито качнув головой, — Поверь, флёр хлорки на пустой желудок тебе не пришёлся бы по вкусу. Итан на несколько секунд теряется, даже не зная, что ответить. Просто, как всегда, когда он попадает в неловкие ситуации, стоит на месте и просто хлопает ртом, как рыба, не пытаясь издать и звука. Ему хочется вспылить. Спросить напрямую, какого хрена происходит, и почему ему пытаются всё подать на блюдечке с голубой каёмочкой. — Ещё что-нибудь? — деловито тянет лорд, не отвлекаясь от работы. По одному мановению металлические детали тут же начинают складываться во вполне знакомый предмет. — Хотел… Хотел сказать спасибо, — негромко говорит Итан. — За то, что не дал мне сдохнуть, за ногу и… За всё. Это важно. Хайзенберг отвлекается от дела, откладывает в сторону инструмент и глядит на Итана поверх очков. Его губы растягиваются в развязной ухмылке, и Итан замечает, что аккурат на верхней есть несколько небольших шрамов. Он раньше как-то не присматривался. — Всегда рад помочь, Итан. — отвечает спокойно лорд и тут же зажимает между пальцев сигару, чиркнув зажигалкой. От первой глубокой затяжки в воздухе появляется облако терпкого табачного дыма. Итан машет рукой перед лицом: он никогда не любил этот запах. Кажется, будто лорд намеренно подначивает его, выдыхая едкий дым прямо в глаза. — Не пялься так на меня, — грозно рычит Хайзенберг, — Начинаешь напоминать мне Альсину. К Итану внезапно приходит догадка о том, что лорд никого из своих родственничков ненавидит так же сильно, как Димитреску. Разумеется, за исключением самой Миранды — ненависть к ней была его главной мотивацией к борьбе, это было ясно, как белый день. Двоих членов своей семьи он, не задумываясь, убрал с дороги, когда те стали преградой к реализации его плана. Итан делает очень простой и ёмкий вывод: не очень-то лорд и беспокоился о Донне и Моро, даже напротив. Любезно помог, убив двух зайцев сразу. Непонятно было только, а какого, собственно, хрена, он не прикончит Димитреску, раз с трехметровой сестрицей настолько серьезный конфликт. Миранда — не преграда, она уже давно в курсе всех тёмных дел и предательства своего названого сына. Разве проще штопать Итана, как дырявое полотенце, после каждой схватки, нежели проткнуть жадную до крови сволочь парочкой металлических арматур? — Почему сам её не убьешь? — спрашивает Итан напрямую. Хайзенберг кривится от недовольства, но невозмутимо стряхивает пепел на пол и делает ещё одну глубокую затяжку. Итану кажется, что за спиной в воздух точно поднялась парочка металлических труб, которая может из-за любого неверного слова со свистом полететь в его сторону и пришпилить к ближайшей стене. — Всё-то тебе расскажи. — качает головой Хайзенберг. — Твоя удача, Итан. Сегодня я… — он делает небольшую паузу, поднимаясь с места и изящно-небрежным жестом поведя рукой в сторону, — я в неплохом расположении духа. Но скажу один раз, так что слушай внимательно. Итан прислоняется к стене, пока лорд раскуривает новую сигару — как его легкие, блять, вмещают в себя столько этой дряни? Пять минут назад его «неплохое расположение духа» было «я тебя нахер разорву пополам голыми руками за твои сраные вопросы обо всякой хуйне». Но Итан вслушивается — раз уж он получит свои ответы, надо выделить из них хотя бы что-то полезное. — Мы с Альсиной делим на двоих одного каду. — говорит лорд, затем затихая. Итан молча пытается сопоставить факты, вслушивается. Прежде чем продолжить говорить, Хайзенберг долго всматривается в его лицо, будто сам пытается угадать его мысли. Делает ещё затяжку, выпускает табачный дым, почему-то качает головой. — Когда Матерь Миранда ставила над нами свои эксперименты, мой… Не прижился. Норовил сожрать мою печень. Подпортил позвоночник. Жрал и доращивал, короче, чтобы потом снова сожрать… Хайзенберг негромко смеется, и выходит как-то хрипло, досадливо. — В отличие от моего, у каду сестрички был в шесть раз выше регенеративный фактор, — добавляет лорд, хмыкая, — La naiba cu lumea. За счёт этого я не сдох под экспериментами. Миранда отделила от её паразита часть, объединила с мегамицелием и вживила мне. И там образовалось что-то типа… Не знаю. Связи. Соединения, между нами. Созависимость. Когда Хайзенберг снова замолкает, давая Итану переварить полученную информацию, Уинтерс глубоко задумывается. Опять находит несостыковки. Хмурится. А потом осторожно озвучивает свои предположения: — Если я ее убью, ты умрёшь? — Нет, — качает головой мужчина, и Итан внезапно чертыхается от того, что слышит в его голосе теплоту, — конечно, нет. Обе части каду существуют отдельно друг от друга, но если её клетки начнут взаимодействовать с моими… — Пиздец. — уныло подытоживает Итан. — Пиздец. — соглашается Хайзенберг. — Тебе поэтому нужен был усиленный каду Моро? Чтобы заменить своего, в случае если я умру? — невпопад спрашивает Уинтерс. Лорд в ответ хмыкает, и через секунду на его лице сияет знакомая нахальная улыбка. — Я не сомневался в тебе, Итан, — говорит он, и эта прямолинейность снова сбивает мужчину с толку, — мозги у тебя есть. Далеко пойдешь. Итан молча кивает на протез ноги и дергает плечом. Очень смешно. Хайзенберг дергает уголком испещренных шрамами губ и притаптывает носком сапога докуренную сигару. Уинтерс мгновенно погружается в омут мыслей, в голове прикидывая примерный план действий. Димитреску Хайзенберг убить не может и, судя по всему, вообще не может находиться с ней рядом. Значит, это ноша целиком и полностью висит на плечах Итана. Бок фантомно отзывается короткой болью. Конечно, за короткий промежуток времени настолько серьезная рана затянулась не до конца, но Итану очень хотелось надеяться, что во второй раз так сильно его не продырявят. Иначе зашивать Хайзенбергу будет просто-напросто нечего. Итан честно ждёт от него чего-то вроде «Перестань витать в облаках, бери всё, что нужно, и вали мочить эту суку». Вместо гневных ободряющих речей он получает вопрос, который в очередной раз заставляет его застопориться. — Боль тебя ещё беспокоит? — Что? — переспрашивает Итан сразу же. — Боль, — по буквам повторяет Хайзенберг, поднимаясь с места, — неприятные ощущения, дискомфорт, паника, неконтролируемый страх. Кошмары. Тебя нихерово накрыло сегодня ночью, пришлось даже вкатить транквилизатор. Это слишком. Итан чувствует это нарастающее в груди противоречие, чувствует, что прямо сейчас он знает и ощущает слишком много. И совершенно не понимает, что ему делать с этой информацией. Мия никогда не спрашивала о снах. Они ни разу не говорили об этом в таком ключе. Слово «кошмары» вообще было под запретом после того, как Итан чуть не навредил собственной жене во сне. Они всегда называли их «эти сны», и упоминались они только в редких случаях, когда Мия выспрашивала у Итана про терапию и сеансы. Любопытство миссис Уинтерс не знало границ, а потому, чтобы не вдаваться в подробности, Итан использовал эти слова. Кошмары были своего рода камнем преткновения, той границей, которую Мия никогда не переходила. Ей было всё ещё страшно, и порой Итану казалось, что он бесчувственный мудак, злоупотребляющий этой глупой манипуляцией. — Как прошёл сеанс? Ты хорошо себя чувствуешь? — интересовалась Мия, вытирая белым мягким полотенцем любимый набор чашек. — Мисс Роджерс приглашала нас на семейную консультацию. Как ты к этому относишься? — Итан, ты стал очень подозрительным. Что-нибудь серьезное на приёме у доктора? — Я разговаривала с доктором Эммой Дорсетт, она сказала, что если терапия у одного врача не дает плоды, нужно сменить специалиста. Итан продолжал повторять одни и те же слова, как заезженная пластинка. — Мы просто обсуждали мои сны. У меня всё в порядке. Итан сглатывает вязкую слюну, и та комом скатывается в пищевод. Нихера он не в порядке. И только поэтому говорит: — Всё хорошо. Выражение лица лорда можно было описать одной лаконичной фразой, которую Итан озвучил у себя в голове голосом Хайзенберга: «Серьезно, блять?» Конечно, он не поверил. Итан попросту не умел звучать убедительно, он был тут, на поверхности, прост как дважды два. Тут даже вдумываться в слова не нужно было — всё написано на лице. — Мгм. И часто ты во сне пытаешься людям руку оторвать? — с подозрением тянет лорд, поведя бровью, — ладно. Хуй с тобой, Уинтерс, я тебе не нянька и уж тем более не мозгоправ, так что не обессудь — задницу себе сам подтирать будешь, и со своими тараканами разбираться — тоже. Было бы очень херово — ты б сказал, а раз так, собирай всё, что тебе понадобится, шуруй к замку и покажи этой сучаре, где раки зимуют. Прикрою твою бренную жопу, если совсем прижмёт. Итан чувствует, что между ними установилось что-то вроде негласного перемирия, когда правило «не выебывайся» перестает действовать, и в обиход входит правило «оставайся, блять, живым, а то из-под земли достану». Итана это устраивает. Он молча начинает готовиться. И вновь гребанное дежавю. Проверить обойму. Взять ещё патроны. Две мины. Винтовка-дробовик-пистолет. Пара аптечек и мазь, которую выдал лорд. Вдох-выдох. Уже привычным и знакомым путём выйти с фабрики, минуя цех, где с конвейера выходят железные марионетки лорда. Свернуть с тропинки на каменистую дорогу, проползти под кустами и выйти к внутреннему двору полуразрушенного дома. Перелезть через забор и вот она — дорога к чертогам Димитреску. Итан находит её около собственного замка в окружении стаи ликантропов. Выглядит так, будто те её охраняют. Само чудовище лежит посреди разломанных в агонии могильных плит и тяжело дышит: видно, что каждое движение даётся с трудом. Кислота Герцога хорошо сделала своё дело. Итан не знает, что туда можно было положить, чтобы крохотная пробирка с жидкостью могла нанести настолько большой урон. Наверное, стоит запастись этим интересным оружием. Ликанов штук сорок, не меньше, с ними ещё и вожак впридачу — тот самый двухметровый шерстистый амбал с топором. Итан оценивает свои боеприпасы: скудно. Для такого количества тварей двух мин будет маловато. Если и устраивать взрыв, то нужно добавить что-то помощнее. Например, та же кислота, что Итану предложил торговец. Поэтому для начала Уинтерс решает заглянуть к нему, проверить заодно этого подонка Криса, даже, может быть, стрясти с него парочку ответов или вытащить помочь справиться с бестией. Наверняка этот мудак здесь не один, а со своим отрядом, а военные… У военных точно есть взрывчатка. Достать хотя бы пару блоков С4 — и полдела сделано. Итан пробирается к торговцу окольными путями, через дворы. Всё-таки отстреливает пару ликанов и, что греха таить, из-за его невнимательности пуля попадает в бедную-несчастную курицу, которая хрен знает что забыла в этой безлюдной глуши. Тушку Уинтерс все-таки берет с собой — вдруг на крайняк ее можно будет загнать Герцогу. К тому моменту, как Уинтерс добирается до знакомой повозки, тоже уже замечает его и приветствует кивком головы. — А, мистер Уинтерс, снова вы, бодры и полны сил, как я погляжу. — учтивая улыбка возникает на его лице, но Итан просто предпочитает кивнуть в знак приветствия. — Взглянете на новые товары? Подобрал для вас кое-что интересное. — Позже, — тормозит его Итан, — сначала скажи мне, что с Крисом? Он еще здесь? Выражение лица Герцога становится несколько удивленным. Он оглядывается, как если бы потерял что-то ценное среди всего этого хлама, и пожимает плечами: — Мистер Редфилд решил не задерживаться так надолго. Но смею вас заверить, он в полном порядке. Куда пошёл — сказать вам не могу, он этого мне не сообщал. — Чёрт, — ругается мужчина, в порыве гнева ударяя себя кулаком по колену. Без Криса план точно не сработает — дохлый номер. Димитреску просто выпотрошит Итана когтями и, как обещала, скормит останки ликантропам. От него даже мокрого места не останется против такого количества оборотней и этого бесформенного чудища. Герцог терпеливо ждёт, потирая ладони, пока Итан всё обмозгует и взвесит. А думает он, похоже, слишком долго, потому что даже торговец устает и предлагает вполне резонное решение проблемы на первых порах: — Вижу, вы не вполне с пустыми руками, мистер Уинтерс. Беру на себя смелость утверждать, что здешняя домашняя птица имеет чудесный вкус. Пустой желудок отзывается урчанием — Итан не жрал несколько дней. А потому не согласиться с Герцогом он не может. Если и сдохнет — то лучше сытым. Хоть какая-то радость в жизни. Он отдает тушку птицы торговцу, а сам примощается на земле, ненадолго сбросив с плеча тяжелое оружие. Мышцы мгновенно расслабляются и начинают ныть. Плечо почти онемело, и Итан разминает его пальцами здоровой руки. — Придерживаюсь позиции, что еда — это жизнь, — деловито подмечает Герцог, с виртуозностью лучшего шеф-повара разделывая курицу, — мы своего рода механизмы, которым необходимо иногда подкреплять не только ум, но и тело. Человек создан для удовольствий. Каждое маленькое исполнение потребности — это удовольствие, будь то потребность в пище, или сне, или близости… Как вы думаете? — Я ничего не хочу, — угрюмо отзывается Итан, откладывая в сторону винтовку и устало потирая лоб, — успокоюсь, когда Роза будет в безопасности у меня на руках, а до тех пор… До тех пор плевать мне на эти потребности. — Вы истощены, мистер Уинтерс, — даже с какой-то толикой жалости морщится торговец, — как долго вы сможете продержаться на одной силе воли? Не сомневаюсь, вы человек огромного терпения. Вам стоит уделять больше внимания собственному благосостоянию. Что бы сказала ваша жена на это?.. — Не находишь такие вопросы слишком личными? — огрызается мужчина, резко подняв голову. Герцог только смеется, подает ему тарелку с ароматно пахнущей запеченной курицей и рисует в воздухе фигуру полной кистью руки: — Bon Appetit. Итан благодарно кивает, берет тарелку и всё-таки задумывается над тем, что бы сказала Мия. Как бы она подобрала слова в своей излюбленной манере укусить побольнее, чтобы каждая буква въелась под сердце острой иглой. Прежде чем отвесить ему пару подзатыльников и отправить «сделать хоть что-нибудь»? Непременно сообщила бы, что ничего нет важнее, чем их семья. Их дочь. Маленькое сокровище, которому не место здесь. Она скажет это и будет полностью права. Когда голод, наконец, сменяется насыщением, Итан чувствует, что он будто в ебанном раю. Стряпня Герцога либо действительно манна небесная, либо Итану с голодухи так кажется. Кажется, шестеренки в мозгу начинают работать быстрее, как бы абсурдно не звучало это сравнение. — Теперь мы можем перейти к делу, мистер Уинтерс, — вновь потирает ладони Герцог. — Насколько я могу судить по вашему недавнему состоянию, леди Димитреску оказалась чуть более… — он замолк, подбирая более деликатное слово, — стойкой, нежели предполагалось. Итан фыркает. — Типа того. — Тогда прошу, взгляните на мои товары. Уверен, найдете что-то подходящее. Уинтерс качает головой: он точно знает, что именно ему нужно. И чеканит: — Кислота, которую ты мне дал. Нужна она. Много. Димитреску сильно ранена, вокруг нее ликантропы — их там порядка тридцати. От них тоже нужно избавиться. Даже с патронами не получится — маневренность у меня сейчас никакая. — Итан дергает ногой. Герцог задумчиво хмыкает и потирает подбородок. — Я понимаю. Большие проблемы требуют спешных решений. Должен признаться, не ожидал, что новое изобретение так хорошо сослужит вам службу. Однако… Боюсь вы сейчас не в том состоянии, чтобы его себе позволить. Загадочность этого ответа заставляет Итана попросить об объяснении: — Что ты имеешь в виду? — Кислота будет стоить шестнадцать тысяч лей, мистер Уинтерс. — Сколько?! — неожиданно вспыхивает Итан. Торговец задумчиво чешет затылок и пожимает плечами. — Шестнадцать тысяч. — повторяет Герцог с таким лицом, как будто это обстоятельство от него не зависит никоим образом. Итан думает, ну охуеть теперь — приплыли. Нет, он, конечно, ожидал чего-то подобного, но чтоб такая срань… Пока торговец расплывается в учтивой улыбке, Итан чуть ли не умирает, потому что поперхнулся вздохом. — В прошлый раз ты продал мне это за триста лей, а теперь оно стоит уже шестнадцать тысяч? — выдавливает он из себя, с трудом сдерживая клокочущий в груди гнев. — Видите ли, — поясняет Герцог, изящным жестом руки изобразив что-то в воздухе, — до этого я не был достаточно осведомлен о том, какой силы может быть действие моего, кхм, изобретения. Оно не тестировалось. И теперь, когда вы смогли использовать кислоту по назначению, я могу оценить её приемлемую стоимость. — Приемлемую? — фыркает Итан злобно, — Серьёзно? Для кого? Как же он сразу не догадался. Гребанный обрюзгший торгаш просто посчитал его своей подопытной крысой, чтобы проверить, сработает его чудо-оружие или нет. Если б Итан сдох — что ж, было бы не так уж и жалко. Всё подгадал, чтоб остаться в плюсе. Гнусный, алчный гад. Итан качает головой, тщетно пытаясь сбросить скопившееся напряжение. Досчитать. Вдох. Досчитать. Выдох. Сжать кулаки, разжать. Выдохнуть. Он чертовски не хочет унижаться, давить на жалость, уговаривать кого-либо, но ради Розы… Ради Розы он готов на всё. Что угодно, лишь бы она была в безопасности. — Послушай. — тяжело выдыхает Итан, поднимая взгляд, — Моя дочь всё ещё где-то здесь, у этих тварей. Мне просто, блять, не справиться с ними без хорошего оружия. Печальное выражение лица и абсолютное безразличие в глазах Герцога заставляют его шумно выдохнуть и сжать зубы до скрежета. Черт побери. — Увы, мистер Уинтерс. Сожалею, но ничем не могу вам помочь. — вновь пожимает плечами торговец, и Итан чувствует, как все его надежды летят псу под хвост. В самую задницу. Желание сбывать Герцогу находки отпадает сразу. Итан всё ещё зол, черт возьми. Поэтому он сгребает винтовку и патроны в охапку и уходит, ещё больше раздосадованный. Удача явно не на его стороне в этот день. Когда он разворачивается на пятках и быстрым шагом убирается прочь, в спину ему прилетает: — «Укрепляй в себе довольство судьбою: с этим оружием ты непобедим»! Так писал Эпиктет! Итану насрать, что там писали философы. Его беспокоило только благополучие Розмари. Господи, сколько дерьма ему придётся вынести, чтобы просто забрать свою дочь из этой ебанной деревни, кишащей ёбаными монстрами?! От продолжительной ходьбы нога над протезом начинает ныть и саднить, и Итан останавливается совсем ненадолго — достать заживляющую мазь, если вдруг стерлась кожа, осмотреться и перезарядить оружие. Патронов не так много, но чтоб добить вампиршу должно хватить. С ликанами он что-нибудь придумает. Потом. Если Хайзенберг — гений планирования, то Итан мастер импровизации. Правда, он всегда действует с огромным риском. Либо ты действуешь, либо умираешь. Пока выходит только худо-бедно намазать красные рубцы и порозовевшую кожу густо пахнущей субстанцией, похожей на масло. Ситуация пиздец. Надо как-то выживать. Итан вооружается тем, что у него есть, и импровизирует — впрочем, как всегда. Перекатывает пару бочек с порохом, которые он находит (как они вообще появились в мирной деревушке?), и собирает их по периметру в одном месте — на небольшом участке поляны. Кругом. Димитреску всё это время почти не двигается — либо спит, тяжело дыша, либо вопит от боли, как подстреленный зверь. Ликаны рвано оглядываются, окружив ее. Защищая. Итан смело делает ставку на то, что она не сможет подняться и не окажет особого сопротивления. И оказывается прав. Стратег из него, конечно, так себе. Если не сработает, Хайзенбергу придется либо протезировать каждую часть тела Итана, либо сшивать его по погрызенным кускам, потому что стая ликанов, да еще и с этим безобразным чучелом — просто адское комбо. Итан устанавливает две мины по периметру круга, друг напротив друга. Перезаряжает оружие. Прикидывает, сколько примерно времени займёт добежать от места «встречи» до ворот замка. Должно хватить. Поэтому он перезаряжает пистолет и идет туда. Мысль о том, что ликаны, вообще-то, могут оказаться умнее и разделиться на группы, приходит к нему только тогда, когда он бежит по направлению к своей ловушке, и за спиной совсем недалеко раздаются вой и рычание. Считать до четырех, чтобы успокоиться, как-то не выходит. Один из оборотней почти достает его когтями, но Итану удается увернуться от удара и отскочить в сторону. Он не думает о том, хорош ли его план, сейчас главное — привести его в действие, а там он посмотрит, что да как. Большая часть ликанов всё-таки отправилась за ним вместе с вожаком, и Итан просто стреляет по мине, загнав их в круг. Взрыв идет, как по цепочке — от бочонка к бочонку. Такой силы, что мужчину отбрасывает назад, и даже искры сыплются из глаз. Он не успевает испугаться. Но отстрелять часть выживших ликанов всё же приходится. Лохматый вожак остаётся в живых. Уж чего-чего, а он всяко быстрее и проворнее Итана. И настолько же выносливее. Взрыв подпалил ему космы и обуглил кожу, но хватка осталась такой же крепкой. Во всяком случае, крепче, чем рука Итана, потому что то, с какой легкостью зверь вывихнул ему плечо и раздробил кость, не могло не привести в ужас. Итану некуда отступать. Снова смерть наступает на пятки. Он тратит на него все патроны с дробовика и половину винтовочных, прежде чем тот издает вопль и распадается горкой белых кристаллов. Лишь тогда Итан позволяет себе выдохнуть. Ещё немного. Обе аптечки он тратит на то, чтобы облегчить боль в рабочей руке. Помогает не очень, видимо, задел сукин сын его все-таки очень сильно, но Итану нихера не хочется сдаваться. Понимает — сейчас ляжет кверху лапками и всё — пропал. Сдохнет. Превозмогая боль, он отстреливается от пятерых ликанов, оставшихся около тела Альсины. Собирает с них материалы, и лишь тогда оборачивается на массивную, начавшую гнить тушу чудовища. Теперь они оба — два сломленных существа. Почти с равными возможностями. Добить леди Димитреску не составляет большого труда. Чего не говори о сукином сыне Герцоге, но кислота сработала на чудище прекрасно. Выжгла настолько, что в воздух до сих пор поднимался дым от ее израненного тела, а пахло так, будто кого-то спалили заживо. Она сопротивляется не так сильно, как прежде, и маневренность у нее намного хуже. Итан плеснул едкой жидкостью ей, по всей вероятности, прямо в глаза, и она ориентируется только на звук и чутье. Пару раз, всё-таки, задевает Уинтерса, пока он слишком долго возится с патронами, опрокидывает на землю и полосует когтями по животу. Неглубоко — но кровь выступает обильно. Итану хватает сил — в этот раз. Глупое злорадство охватывает его, когда Альсина падает на землю, осыпая его проклятиями, а затем совсем бессвязным бредом. — Карл всё подгадал, всё знал… Она начинает кашлять и захлебываться кровью, а Итан ловит себя на мысли о том, что, черт возьми, чувствует грёбанное облегчение. Ненависть жаркими пожарами вспыхивает в груди, как бы сильно он не старался ее подавить. Чувство собственного превосходства на секунду ослепляет так, что начинают дрожать руки. Итан знает, как успокоиться. Знает и впервые не хочет считать и делать вдох-выдох. Нахуй. Намеренно наступает на ее израненное кислотой тело и причиняет еще больше боли. — Говори. — шипит Уинтерс. Он клянется, сам не узнает собственный голос в этот момент. Всё, что крутится у него в голове в этот момент — выжженное на подкорке сознания красными буквами слово «ненависть». Зудящее, горячее и совершенно беспощадное. — Карл… Знает… — предсмертный хрип, рокоча, доносится из её горла, а вслед за ним — сумасшедший хохот, — Бе-е-едный Итан. — Да о ком ты, блять, говоришь? — Бедный Итан, — повторяет она, смеясь. Кровь течет обильно, заливая светлую кожу буро-алыми потоками. — Сдохнешь, утопая во лжи. И даже не зная, что твоя дочь мертва. — Что ты несешь?! — Я? О-о-о, я знаю, что мой братец доставил твою дочь к Матери Миранде лично! Да, это был он, он всё сделал! А ты так и сдохнешь во лжи, сдохнешь во лжи! Она ебнулась. Сошла с ума от боли окончательно. Итану даже не хочется разбираться, когда именно и почему. Он вспыхивает мгновенно, не удерживая гнев, сжимая кулак с такой силой, что больную руку режет от острой боли. На бинтах выступает свежая кровь. — Сука! Отвечай! Итан просто вскидывает винтовку и целится, чтобы в этот раз прикончить тварь окончательно. Чтобы не дать ей возможность хоть как-то помешать ему на пути к спасению дочери. Димитреску выдыхает жалобно, тяжело, упрямо продолжая нести несвязный бред, а мужчина почему-то слушает. Будто может что-то связное и нужное разобрать среди этого бормотания. «Человеческая» фигура начинает качаться из стороны в сторону, будто убаюкивая себя. — Любимый сын Матери… Все… Привилегии… Ему… И все любимые игрушки… Он всё знает, Итан. За что, разве я заслужила любви Матери меньше, чем это гнусное… У Итана срывает все тормоза. Пуля пробивает ей голову, и всё заканчивается. Огромное тело распадается на мелкие кристаллы и постепенно обращается в пыль. Итан рвано выдыхает. Выстрел в абсолютной тишине звучит непозволительно громко, даже оглушающе. Попадает в унисон с ударом сердца. — Ты не заслужила даже свою ебанную смерть, — выплевывает Итан, устало опускаясь на землю. Его начинает трясти, и совсем не от холода. Роза… Даже слово это произносить вслух он не хотел. Даже думать о ее… О том, что она могла… Сжатый кулак пораненной руки опускается в промерзлую землю со всей силы, и Итан чувствует, как хрустят пальцы, как боль расползается по ладони с новой силой. Хочется плакать, хочется кричать, хочется разнести тут всё до ебанного кирпичика. Гнев и бессилие удушливой волной захлестывают его, и Итан опять чувствует, что ему нечем дышать. Что это, блять, все значит? Как это понимать? Что делать дальше? Итан насилу поднимается с земли, вновь ощущая, как боль и горечь расползаются от сердца по всему телу, вытаскивает из груды обломков самый большой фигурный кристалл и прячет его в подсумок — если не Герцогу продаст, может, хоть Хайзенбергу сгодится на что-нибудь… Как раз есть повод задать ему несколько интересных, сука, вопросов.