Под личную ответственность

I saw in you what life was missing You lit a flame that consumed my hate I'm not one for reminiscing but I'd trade it all for your sweet embrace. Refused — Never Fade Away

***

К Герцогу Итан бредёт, едва переставляя ноги. Металлический протез, сделанный лордом, почти не держится на обрубке ноги — ремни либо ослабли, либо порвались. Срез болит и ноет — наверняка снова натерло. Рука похожа на кровавое месиво — ликаны умудрились не то, что кусок плоти от него оторвать, но и ебанный рукав толстовки. Итан заебался так жить. Он чувствует себя крысой, которую по частям пытаются скормить питону. Он ковыляет по знакомой тропе дольше, чем обычно, и едва появляясь в поле зрения Герцога, замечает его короткое приветствие и улыбку. Которая крайне быстро пропадает с его лица, стоит Итану подойти ближе. Торговец смотрит на него оценивающе, как всегда, несколько секунд молчит, стараясь подобрать более удобные слова, и, наконец, сообщает: — Вы выглядите немного… Потрепанным, мистер Уинтерс. Итан поднимает взгляд и успевает заметить, как в глазах Герцога проскальзывает очень хорошо знакомая ему эмоция. Так смотрели на него в группах поддержки все, кроме, пожалуй, Берты: психолог, ребята с отрядов, которым посчастливилось выжить после атаки биооружием, новобранцы, чьи капитаны отдали за них жизнь. В их глазах даже не сочувствие, а грёбанная жалость, горькая и с привкусом отчаяния. Отвратительная. Мерзкая. Как будто он умирал и весь гребанный мир сожалел о нем, таком распрекрасном. Итан щурится. Хочется сказать что-нибудь гадкое, выплеснуть гнев. Проклясть всю эту сраную деревушку вместе с толстопузом и его хламом. Вместо этого он спрашивает: — Карл Хайзенберг, так его зовут? Герцог наклоняет голову и хмурится, явно не понимая смысла сказанных Итаном слов. — Простите? — но затем спохватывается, — Ах, да. Лорд Хайзенберг. Смею заверить, вы не ошиблись. Это действительно его имя. Доктор говорила, что когда ненависть занимает в человеке первое место, то всякий инстинкт самосохранения и здравый смысл уходят на задний план. Ну и нахуй их. Итан достает из подсумка большую кристаллическую фигуру и сразу подмечает, как загораются глаза торговца. Он сразу забывает обо всем. — Боже правый, неужели это леди Димитреску! — восхищенно произносит Герцог, рассматривая кристалл со всех сторон, — да, воистину, какой изгиб, взгляните!.. — Этого хватит на колбу той дряни? — тяжело дыша, спрашивает Итан. Торговец запоздало кивает, откладывая трофей в сторону и с довольством потирая полные руки. — Разумеется, мистер Уинтерс. И на нее, и на многое другое. Прошу вас, я расширил свой ассортимент. Вам не помешало бы подлечиться. «Расширенный ассортимент» состоит из одной усиленной аптечки, улучшенной скорострельности для винтовки и увеличенного магазина для пистолета. Не совсем скудно, но хоть что-то. Итан кидает в подсумок колбу с кислотой и запасные патроны для винтовки, пистолета и упаковку гильз для дробовика. Берёт пару мин. Проверяет всё оружие. Подтягивает ремни протеза, перевязывая их крепче. — Могу я полюбопытствовать? — заинтересованно тянет Герцог. Итан машет рукой — валяй, спрашивай, что хочешь. Насрать. — Что вывело вас из себя? У леди Димитреску буйный нрав, но разозлить человека с вашим ангельским терпением… Итан бы поспорил с таким сравнением. С учетом всех событий за последние несколько лет, он стал невротиком, каких ещё поискать, его любая вещь может вывести из себя — спросите хоть Мию. Ох, чёрт. Итан сжимает зубы. Вдох-выдох. Досчитать. До ебучих. Четырех. Успокоиться. Не вестись на провокации. Сохранять ебанное позитивное мышление. Перезарядить дробовик. — Этот сраный мудак, — произносит Итан, — Хайзенберг. Это он притащил Розу сюда. Подстроил аварию и забрал моего ребёнка. — Хм, — удивляется Герцог, — весьма странно. Никто, кроме Матери Миранды не покидает деревню — не припомню, чтобы такое было на моем веку. Точно нет. — Димитреску сказала, что моя дочь уже мертва. — тяжело, с дрожью в голосе говорит Уинтерс. Ком в горле отдает горечью. — Я не остановлюсь, пока эти твари не вымрут один за другим. Или пока сам не сдохну. Но им, блять, придётся очень постараться. Герцог удивленно сжимает губы и кивает — будто бы с пониманием. — Имею смелость сделать небольшое предположение насчет лорда Хайзенберга, мистер Уинтерс. Он, безусловно, опасный, расчетливый и невероятно умный мужчина, и я прежде не замечал за ним особой доброжелательности и намерения сотрудничать… — Но? — У медали всегда две стороны. Итан фыркает и подавляет нервный смешок. — Защищаешь этого мудака? А если бы по его вине умерла твоя дочь, ты бы тоже так говорил? — Вы всегда успеете воспользоваться оружием, мистер Уинтерс, — уклончиво отвечает торговец, улыбаясь учтиво, — «Ты, Ненависть, живешь по пьяному закону: сколь в глотку ни вливай, а жажды не унять…» Это Бодлер. — Хоть бы раз процитировал что-то в тему, — устало фыркает Итан, поднимаясь и наскоро отряхиваясь от грязи. — Вечно эти глубокомысленные фразочки ни к месту. Герцог вновь качает головой, легко смеясь, как если бы он сказал какую-то несуразную глупость, но Итану уже наплевать. Ненависть, жажда, гнев, пожирает что-то там, просранная жизнь, и бла-бла-бла. Сначала он убьёт ебанного Хайзенберга, а потом суку Миранду. И черта с два кто-либо из них отделается легкой смертью. Будут страдать и платить сполна за то, что лишили жизни ни в чем неповинное дитя. Это Итан Уинтерс. И он не узнает самого себя. Это ощущается почти как раздвоение личности. Одна обуздана гневом и отчаянием, другая — чистой ненавистью и хладнокровием. Вторая берет контроль, и Итан перестает считать драгоценные патроны. Кажется, даже уши закладывает от постоянного раскатистого, как гром, звука выстрелов. Он не считает, сколько железных монстров, вооруженных огромными сверлами и пропеллерами, он убивает, когда возвращается на фабрику. Не считает рваные раны и ссадины на своем теле — в ботинке уже давно холодно и хлюпает от крови; толстовка, и без того похожая на решето, пахнет металлом — резко, тошнотворно. А во всём теле ощущение, будто сердце вырвали из груди второй раз. И Итан снова выжил, а где-то глубоко внутри хотелось бы — сдохнуть. Мертва Мия. Мертва Роза. А сейчас будут мертвы все ебанные франкенштейны, выпущенные с конвейера, а потом сдохнет и их хозяин. За ними третья в очереди — чокнутая сука, возомнившая себя великой ученой. Сраный сумасшедший инженер обнаруживается там же, где Итан его оставил — в своих чертогах, на рабочем месте. Он уже привычно готов протянуть свое приветствие, сказать «а, Итан, это ты. Заходи». Вот только он, сука, не ждет подвоха — и это шанс. Итан палит по нему сразу из снайперской винтовки, но мудак почти отскакивает — вместо бедренной артерии пуля попадает ему выше тазовой кости. Эффект неожиданности на стороне Итана — Хайзенберг не успевает среагировать на такой поворот событий. Кровь мгновенно окрашивает ткань его белой рубахи в ярко-алый. Он вскрикивает, скорее, от неожиданности, чем от боли, и мгновенно отбрасывает Итана в сторону одним движением руки. Тот тут же приземляется, вмазавшись спиной в металлические стеллажи, и верная винтовка каким-то невообразимым движением скручивается в бараний рог. Сука. Приходится выхватить пистолет. Хайзенберг уже в бешенстве. Железные трубы и бесполезный металлический хлам — всё в радиусе трех метров взмывает в воздух со скрежетом. Итан отползает за стол и оттуда стреляет в лорда ещё несколько раз, будто бы совсем позабыв, что пули его не берут. — Мать твою, Уинтерс, — цедит сквозь зубы Хайзенберг, буквально останавливая пули на полпути, — ты не объяснишь, какого хуя происходит? — Это ты мне скажи, грёбанный ублюдок, — шипит от разрывающей душу злости Итан, ещё несколько раз стреляя в лорда. Пули вновь попадают в молоко. — ты врал. Притащил сюда мою дочь — сам. Двуличный, блять, урод. Итан уворачивается от прилетающей в голову железной трубы и несколько раз стреляет в лорда. Тот, кажется, только больше разъярился. Стол со скрежетом отъезжает в сторону и переворачивается несколько раз, пока не оказывается у противоположной стены. — Сука, Итан, притормози. Итан не притормаживает — он упрямый и прёт вперед, как танк, потому что сердце охвачено ненавистью, горем и болью от тяжелой потери. Он не знает и даже не задумывается о том, как проходит через вихрь металла, ни разу не поранившись, но Хайзенберг подпускает его — близко. — Сраный мудак, — выплевывает Итан. Патроны заканчиваются до обидного быстро, поэтому он хватает первое, что попадается под руку — какую-то тяжелую деревяшку, отдаленно похожую на биту, — и замахивается ей. Хайзенберг вздыхает будто устало, раздражённо, дергает головой. — Сука, заколебал. Что-то, безусловно, тяжелое херачит прямо в центр груди и откидывает Итана к стене. Кажется, даже ломается ребро. Уинтерсу насрать на боль — она давно стала его верной спутницей. И когда адреналин зашкаливает, он перестает даже замечать, что она здесь. Хайзенберг отбрасывает в сторону тяжелый металлический молот, которым пришпилил Итана к стене, а потом крепко хватает мужчину за горло. Итан тянется к подсумку. — Чтоб ты сдох, — хрипит Итан, наконец, дотягиваясь рукой до колбы с кислотой. Вот. Сейчас. — Из-за тебя моя дочь попала в эту ебанную деревню к таким же тварям, как ты! Он дергает рукой резко, но колба выскальзывает, оставаясь где-то на дне сумки. Тогда Итан судорожно начинает вновь искать её среди рассыпавшихся из упаковок патронов и прочего хлама. Хайзенберг встряхивает его, с силой приложив головой о кирпичную кладку стены. — Ты сам подумай головой, упрямый ты баран, — рычит он, сдавливая пальцами горло Итана, — я тебя, блять, даже не знал. Срать мне было на это, я хотел выбраться, а для этого нужно было поплясать под дудку этой сучки и принести ей то, что она хотела. Бля, Итан, да почему тебе всё время нужно что-то объяснять?! Удар чем-то металлическим по затылку оглушает, от него у Итана звенит в ушах. Он и сам не понимает, как оказывается на полу, тщетно пытаясь отдышаться. Пульс барабанит в висках с бешеной частотой, пальцы немеют и дрожат, а перед глазами красная пелена от раздирающей душу ненависти. Итан думает, что если он сдохнет тут, на этом ебанном полу, с полным животом металлической дряни, то он всё равно достанет Миранду и этого ублюдка. Даже с того света. Итан нащупывает пальцами кислоту — здесь, под рукой, колба в целости. Но сил подняться не хватает: руки не слушаются, да и голова гудит, будто вот-вот лопнет, словно шар с конфетти. — Я тебе нихера не верю, сраный ты мудак, — на выдохе почти кричит он, — всё, что ты, блять, делаешь — это пиздишь как дышишь. С самого начала пиздел. Притащил Розу и меня сюда, чтобы отвести подозрения, а потом захотел убрать моими руками всю свою ебанутую семейку! Что дальше, пришьешь меня?! — А, так вот оно в чем дело, — кивает лорд, запрокидывая голову и хрипло смеясь. Металлические обломки, парящие в воздухе вокруг него, ускоряются, образуя какое-то подобие водоворота. — Тебе этот ебучий жирный мудозвон по секрету сообщил, ага? Это ебанная насмешка в его улыбке просто приводит Итана в бешенство. Он снова пытается встать, и на этот раз у него почти — почти — получается. — Нет, твоя сестричка сдала тебя с потрохами, — шипит Уинтерс, сам удивляясь, откуда в его голосе столько яда. — Ах, Альсина. Что ж. — наклоняет голову он, — Так даже лучше. С молниеносной скоростью Хайзенберг дергает рукой, выбрасывая ее вперед, и Итан ощущает, как металл на протезе начинает звенеть. Его протаскивает несколько метров к ногам лорда, а несколько тяжелых металлических тросов с легкостью закручиваются буквально в бараний рог вокруг его запястий и ноги. Итан чувствует себя сраной бабочкой, которую сейчас проткнут длинной иглой и повесят в рамку на стене. Ему больно, чертовски больно, как, кажется, не было никогда. И не столько физически, сколько в душе, под израненным горем сердцем. — Думаешь, это я тебе по ушам ездил, да? — гневно спрашивает лорд, присаживаясь на корточки рядом с Итаном. Скрежет металла становится ещё громче. — Хочешь знать всю правду? Я тебе расскажу. Без прикрас, блять, и тайн. Наверняка ведь думал, откуда это я знаю про Далви, а? Потому что Миранда не выпускала тебя из виду уже тогда. Она знала о каждом твоем шаге, у этой суки повсюду были уши. И о, как же эта тварь была рада, когда узнала, что у тебя появилась дочь. Сразу начала строить гребанный план по захвату Розы, и мы стали ей не нужны. — Горькая усмешка появляется на исполосованных шрамами губах, и лорд достаёт портсигар. — Точнее будет сказать, мы требовались, как заводные солдатики на побегушках — выясняли, куда вас перенаправят по программе защиты свидетелей, сколько конвоя с вами будет и какие поддельные имена вам дадут. Кстати… — он замолкает на несколько секунд, оставляя Итана биться в немом шоке, а потом, спустя несколько долгих затяжек, выдыхает, — как удачно, что вы попали именно в Румынию, да? — Сука… — шипит сквозь зубы Итан, и Хайзенберг почему-то смеётся, кивая ему в ответ и затягиваясь сигарой вновь. Он просто не находит никаких больше слов, кроме брани и проклятий. Острой вспышкой грудь снова режет ненависть. Уинтерс почти физически ощущает это раздражающее до зубного скрежета бессилие, которым пропитана его жизнь. Этот кошмар, который не может закончиться целую, блять, вечность. Что с ним только не делали за все эти годы: протыкали всевозможным хламом, отрывали ноги, руки, сбрасывали с высоты, пичкали антидепрессантами и седативными, цедили по капле кровь. Он подписал столько бумажек с пометкой «засекречено», сколько не видел ни в одном картонном боевике про спец-агентов. Ему начинает казаться, что его семья никогда не будет свободна. Что они никогда не смогут спокойно спать по ночам, не припрятав под подушкой складной нож или пистолет. И что хуже всего — Розе придется учиться защищать себя. Ходить на эти ебанные курсы самообороны и владения оружием. Возможно, после всего этого — сидеть несколько долгих месяцев в окружении невротиков и рассказывать им свою историю жизни — почти сюжет для гребанного триллера. Итан не хочет этого для своего ребёнка — только не так, нет. Нормальное детство, хорошие игрушки, нормальные детские книжки — не те, которые покупала Мия в букинистической лавке за углом их нового дома в Румынии. Пускай в последнее время между ними не всё было хорошо — новое место, много рутинной работы, стресс, адаптация, тяжелое постродовое состоянии Мии… Но они всё равно оба старались, каждый в своей мере. В силу собственного характера. Сейчас Итану пришлось бы — но он готов — работать за двоих. Чтобы у Розы было всё самое лучшее, только… — Готов слушать дальше? — прерывает его мысли лорд. Итан кивает — выходит смазанно, неуверенно, будто он сам знать не хочет, но это нужно, необходимо. Чтобы быть в курсе всего. Другого шанса может и не быть. Хайзенберг почему-то вновь хмыкает и протягивает Итану сигару — он понимает это только тогда, когда резкий запах табачного дыма ударяет в нос. — Затянись. Психуешь. — кратко поясняет лорд. Итан неуверенно тянет руку вперед, чувствует — нужно. Почувствовать хоть что-то кроме ненависти. Хоть каплю блядского облегчения. Чтобы сердце перестало колотить, как ненормальное. Итан ненавидит запах табачного дыма. Терпеть не может. И поэтому отдергивает ладонь. — Миранда — просто мастерица перевоплощений, Итан, она, — лорд вырисовывает ладонью в воздухе какую-то замысловатую фигуру, — скажем так, ей достаточно нескольких секунд, чтобы принять облик тебя или любого другого человека, его манеру речи и голос. Даже походку, блять. Так что спешу тебя огорчить, эти полгода ты трахал точно не свою жену. И дочь твоя ей нужна живой, если Альсина и спиздела, что Роза мертва, то была не совсем права. Душа-то ее точно жива. Итана бьёт неконтролируемая дрожь. В голове все пазлы начинают складываться в общую, не очень-то лицеприятную, а даже вполне себе тошнотворную картинку. Уинтерс смеётся тихо, нервно. Потом громче, отчаяннее, будто в каком-то ебанном припадке. Хочется позорно расплакаться. Сука. Пиздец. Ебанная жизнь. Никогда ничего не может быть просто и без подвоха — обязательно должна случиться какая-нибудь чертовщина, которая непременно будет иметь хуевые последствия. Можно успеть привыкнуть к этому дерьму. Миранда — умная расчетливая сука. Наебала всех — даже хвалёное BSAA. Обвела вокруг пальца Криса, пока он качал задницу и пытался восстановить справедливость. Облопошила Итана, как вшивого котенка — видимо, он настолько плохо знает Мию, что не заметил подмены. И какая к черту душа? О чем речь? Сука. Хочется разрыдаться и рассмеяться одновременно. — Охуеть история, да? — с вызовом бросает лорд, нервно прохаживаясь по комнате. Сигара в его руке оказывается почти выкуренной. Он чему-то хмыкает, бормочет что-то вроде «сука, охереть», издает смешок и резко поднимает руку. Металл, сковавший руки и тело, со звоном отлетает в сторону, как и остальные стальные обломки. Хайзенберг с вызовом смотрит Итану в глаза, пока он потирает затекшие запястья, а потом раскидывает руки в стороны: — Давай же. Ты и я, Итан. Мужик на мужика. Что ты там хотел сделать? Облить меня кислотой? Да как нехер делать. Карл вздергивает его на ноги, даже не прикасаясь, просто магнитит металлические вставки на протезе. В пальцах всё ещё зажата колба с кислотой. — Давай, рискни, если у тебя яйца есть, Уинтерс. Итан чувствует, что пальцы дрожат от напряжения, и покрепче сжимает своё оружие в руке. Как там говорилось? Весь мир — театр? Он читал не так много пьес и романов, но кое-что помнил из случайно просмотренной русской классики. То, что сейчас происходит между ними двумя, похоже на гребанную дуэль. Напротив стоит один из могущественных лордов этих земель, и, пожалуй, самый сильный нечеловек, которого он знает. И не оказывает ни капли, блять, сопротивления несмотря на то, что может с легкостью переломить Уинтерса пополам и оставить на потеху своим механическим солдатам. И он знает, что Итан не сможет сделать решающий выстрел. Или не захочет?.. С другой стороны… А что это вообще изменит? К черту. Уинтерс убирает кислоту обратно в подсумок и тяжело опускается на пол, стараясь унять головокружение и бешено бьющееся сердце. Тошнота подступает к горлу. Итан пытается выровнять дыхание. Ждёт насмешки или угрозы — чего угодно. Только не того, что говорит ему Хайзенберг. — Ты пиздецки тупой, Итан, — раздосадовано заключает лорд, — раз уж поступки значат для тебя меньше, чем слова. Чёрт возьми, Итан чувствует её. Волной разливающуюся по телу тревогу. Неожиданную и сильную. Хайзенберг — единственный, кто не умалчивает, выдает всё, что Итану нужно знать, и, хочется верить, меньше пиздит, чем все остальные, кому Итан привык доверять. Он латает раны, помогает с оружием и даёт отдохнуть, когда его совсем накрывает. И он, блять, верит в него. Настолько сильно, что, когда Итан проёбывается — он разочаровывается. И опять Итан нихера не понимает, что с этим знанием делать. Он чувствует себя рыбой, выброшенной на берег. Выпотрошенной. Когда Итан смаргивает с ресниц пыль — видит, Хайзенберг протягивает ему ладонь. Неизменно — в потрепанной кожаной перчатке. Жест, сука, милосердия. От победителя к уязвленному врагу. Итан не успел заметить, как они поменялись местами. Он смотрит в его глаза, спрятанные за темными очками, вглядывается, пытаясь усмотреть в его взгляде ту самую жалость, щурится, сжимает губы от злости — и не находит. Но только потому, что не может рассмотреть. Принять протянутую руку — значит согласиться на возможный обман. Забить хер на все пунктики, прописанные в их негласном договоре мелким шрифтом. Продолжить играть не по своим правилам. Отказаться — либо окончить свою жизнь в качестве очередного сумасшедшего эксперимента, в котором сверло или пропеллер могут оказаться в самых, мать его, неожиданных местах, либо обрести наихудшего в мире врага. Карл ведь предупреждал, что у Итана не так много вариантов выбора. Ты со мной или против меня — другого не дано. Но сейчас Итан произносит про себя по-новому звучащее имя и внезапно ловит себя на понимании, что сомнения больше нет. На каком-то совершенно первобытном, подсознательном уровне. — Ты мне всё ещё нужен, Итан. — вкрадчиво и ёмко говорит Хайзенберг. Чёрт, это слишком. Хочется сопротивляться, дать сомнениям волю, но они будто испаряются. Остается выжженая гневом душа, бесконечная усталость, досада, боль и… Уязвленная гордость царапает ребра, отдает чем-то незнакомым, болезненным под самое сердце, но Итан стискивает зубы. Вдох — досчитать до четырех. Выдох — снова досчитать. Что он потеряет, если согласится? Ни-че-го. Все уже давно просрано. С помощью лорда Итан рывком поднимается на ноги, дрожа, но голова начинает кружиться так сильно, что он и шагу ступить не может. Звон усиливается, кажется, что барабанные перепонки сейчас просто разорвёт нахер от напряжения. А перед глазами появляется темнота, глубокая и непроглядная. И ему абсолютно похер, если он грохнется и разобьет себе о каменный пол лицо или вывихнет что-нибудь. Поэтому, когда он падает, не разбирая толком, куда, он очень надеется, наконец, умереть, чтобы не чувствовать больше ничего. А вместо этого ощущает тепло, запах табака и машинного масла, и слышит обеспокоенный голос у себя над ухом. Странно, необычно, но к этому, кажется, можно привыкнуть. Просыпаться снова больно — впрочем, как и почти всегда. Озноб и дрожь появляются сразу же, и Итан просто не в состоянии их контролировать, как бы сильно не хотел этого. Кожа покрывает мурашкам, горит огнем, как и легкие, и сердце, а холод острыми иголками бьет в позвоночник. Даже открыть глаза кажется невыполнимой задачей — под веками горячо и щиплет, будто туда сыпанули песка. Хочется думать, что всё, что происходит вокруг — ебанный страшный сон, который уже закончился. Хочется почти поверить в эту прекрасную сказку и забыть ее, как забылось Далви. Но в воздухе всё ещё пахнет сигаретным дымом и машинным маслом, а кожу стягивает от начинающих зарастать ран. Итан всё-таки открывает глаза, приподнимает голову, оглядывается: лежит на кровати, раздет до нижнего белья, одеяло сбито на пол, простынь смята. На теле — ни единого живого места. Ссадины, порезы, раны, зашитые аккуратными стежками, россыпь широких фиолетовых синяков. Протез снят и рядом его нет. Если захочешь свалить, то только ползком. Итану похер — ему некуда больше идти. Он откидывается назад, на подушку, которая пахнет травами, утыкается в нее лицом и глубоко вдыхает. И почти засыпает, пока не слышит негромкий скрип двери и уже привычный запах сигар. Дергается скорее рефлекторно, нежели чем от ощущения реальной опасности. Карл запоздало поднимает ладонь: — Не хотел разбудить. На нем снова нет плаща, и в этот раз даже нет шляпы, только рубаха, потрепанные брюки с кучей карманов, армейские ботинки и темные очки с круглой оправой — образ какой-то более… Незащищенный что ли. Безопасный. — Дай руку. — говорит лорд, ставя скрипучий металлический стул рядом с кроватью. Итан молча протягивает ладонь, наскоро замотанную бинтами. Даже думать не хочется, что там под ними. Наверняка всё ещё хуже, чем на теле — учитывая, что ликан, вообще-то, оторвал ему два пальца. — Роза… Жива? — осторожно спрашивает он, пока лорд рассматривает нагромождение пропитанных уже успевшей засохнуть кровью повязок. — Будет, если перестанешь дергаться. Итан шипит и рефлекторно пытается выдернуть ладонь, когда Хайзенберг приподнимает присохший бинт. Невесть откуда на небольшом комоде появляется стеклянная бутылочка с розоватой жидкостью. Принес с собой? — Раствор марганцовки, — предупреждает лорд, аккуратно размачивая бинт. Итан будто бы немного успокаивается. В ладони тепло. Присохшие бинты, пропитанные кровью, аккуратно отходят. В движениях Хайзенберга — предельная, почти ювелирная осторожность. Несмотря на их стычку. Чувство вины оглушающе ударяет Итану под дых, лишая воздуха. С ним такое уже было — часто, когда Мия обижалась на него и демонстративно уходила в другую комнату или к Розе. В такие моменты она до последнего упорствовала, злилась, иногда говорила действительно плохие вещи. — Что с ней случилось? Димитреску сказала… — Блять, Итан, заткнись нахуй! — устало рычит лорд, больно дергая его за руку, — как же ты заебал со своими допросами!.. Итан не успокаивается, напротив, сжимает губы и смотрит ему прямо в глаза: — Я должен знать, что с моей дочерью. Просто жизненно необходимо. Это уже инстинкт. Хайзенберг ослабляет хватку, но напряжение всё ещё сквозит в его движениях. Он снова берет в руку склянку с марганцовкой и выливает немного на повязки. — Роза в целости и сохранности. Это всё, что тебе нужно знать. После этого он замолкает, и Итан немного успокаивается — сам не знает почему. Бинты легко поддаются, но Хайзенберг продолжает разматывать их очень аккуратно, слой за слоем. Наконец, открывается рана. Итан думает: пиздец. Как еще не подцепил что-нибудь. Среди красноватых кусков мяса торчат обломки костей. Острые и желтоватые. Отвратительное зрелище — можно писать анатомичку. На языке сразу становится кисло. Начинает подташнивать. Среди всего этого ужаса на безымянном пальце — а точнее, на том, что от него осталось, блестит золотом обручальное кольцо. Сердце словно пропускает удар, а потом начинает биться часто-часто, и вдобавок к этому — больно. Мия… У нее был тяжелый характер. Тяжелый и вместе с тем притягательный. Итан уверен: она бы стала замечательной матерью для Розы, самой лучшей, какая только может быть. Любящей, заботливой, немного ворчливой. Такой, какой должна была быть… Она не заслужила всего этого дерьма. Итан даже не знает, где она сейчас может быть и жива ли вообще — если и есть шансы, то они до ужаса мизерные. Карл сказал, Миранда заменила Мию шесть месяцев назад, а этом значит, что она была убита — нет, пропала — тогда же. И как он, прожив столько времени с этой женщиной, мог не заметить?! Ведь именно тогда всё пошло наперекосяк. Групповая терапия была бессильна. И сеансы с психологом не давали никаких плодов. Их семейная жизнь превратилась в то, чего Итан боялся больше всего — в привычку. Что-то рутинное, обязательное к исполнению и навязчивое. И даже с такими переменами он всё равно оставался непонимающим ничего ослом. Думал, может, он что-то сделал не так… — Можешь снять? — кивает на кольцо лорд, — надо обработать. — Не хочу. — запоздало вздрагивая, качает головой Итан, — лей так. Лорд хмурится, но просьбу выполняет. — Как скажешь. Шипящая, пахнущая лекарственными травами жидкость по капле льётся на открытую рану, но Итан почти не чувствует боли. Только когда Хайзенберг поворачивает его ладонь и осторожно стирает ватой остатки налипшей крови, Итан снова дергается. Жидкость из второго флакона, который принес с собой лорд, более пахучая и густая. Она похожа на размякшее сливочное масло, но имеет зеленоватый цвет. Наверное, тоже какие-нибудь травы. От нее становится невыносимо больно и щиплет, но Итан усилием воли удерживает себя на месте, сцепив зубы. Не ребенок. Справится. По крайней мере, должен. Хайзенберг молча рассматривает пересекающий ладонь Итана косой шрам. Глубокий. Уинтерс вздрагивает — Карл гладит большим пальцем белую полосу. Успокаивающе, будто она может болеть. Ощущения странные. Будто бы он касается чего-то личного. — Я был в Огайо с Мией десять лет назад, на ферме у родителей. — бормочет он, не открывая глаз, — Там есть небольшое озеро в пяти километрах от дома. Крутой спуск справа, а посередине небольшой каменистый обрыв — с него ныряют в воду. Хреново разбежишься или недостаточно далеко прыгнешь, можно попасть головой на камни. Там невысоко — метров пять, может. Без понятия, чем я думал — наверное, просто хотел выпендриться, но я оттуда сиганул. Не долетел, как понимаешь. Повезло вообще, что жив остался. Руку рассек… Не знаю, зачем я это сказал. Просто почувствовал, что ты должен знать. Хайзенберг вздыхает, будто устало. Отставляет в сторону бутылку с марганцовкой, отодвигает стул — тот со скрипом проезжается по полу. — Я могу сделать тебе металлические. — Что? — Пальцы. Металлические. — повторяет Хайзенберг. — и ногу тоже. Если согласен. Надо только найти хороший металл, чтобы тебя не клинило. Итан моргает несколько раз прежде, чем до него доходит. — Ты уже и так много сделал. — говорит он, — этого достаточно. — Значит, подумай ещё! — рычит в ответ Хайзенберг, дергаясь и вдруг шипя. Итан только сейчас замечает, как у него на боку расплывается кровавое пятно. — Миранда нас обоих по стенке размажет, а теперь, когда ты половину моих солдат стер в порошок, с твоим состоянием нам настанет бесповоротный пиздец. Итан крепко задумывается. Карл прав — сейчас они мало что могут сделать против Матери. Если уж её сын, умеющий управлять металлом, не может, Итан тем более не в состоянии. Они могли бы усилить оружие Итана, поставить дополнительные магазины и хороший прицел на винтовку, или закупить у Герцога мины. С другой стороны, что-то более мощное могло бы подойти — что-то, что может нанести большой урон. Взрывчатка, например. Хотя бы против ликантропов, они-то просто количеством могут их задавить или отвлечь внимание. Со слов Хайзенберга, с Мирандой лучше драться один на один, она сука хитрая и таланта маневрировать ей не занимать — Итан уже это понял. Она умеет подстраиваться. Но Итана беспокоит ещё кое-что. Мудак-Крис долго не объявляется и не дает о себе знать. Либо пребывает в шоке от того, что выжил после стычки с леди Димитреску и ее очаровательными дочурками, либо продолжает строить заговоры и зализывать несуществующие раны где-нибудь в лагере неподалеку — Итан почти уверен, что Редфилд тут был точно не один, а с отрядом. Не мог же он в одиночку… — Фабрика… Я говорил про взрывчатку. — напоминает Итан. — Уже убрал, — отвечает лорд смазано. — Она могла бы подойти на случай, если с Мирандой будет всё совсем плохо, — высказывает своё предположение Итан, слыша со стороны тяжелый, рваный вздох. Кровавое пятно на боку… Рана. Ему, черт возьми, больно. Он аккуратно бинтует руку Итана и поднимается с места. — Завтра решим, — отвечает лорд, хмурясь, — а пока мне нужно убрать хотя бы шашлык из трупов, который ты после себя оставил. Кровь на его рубашке темная, расползлась большим пятном. Наверное, следует попросить его остаться? Итан ведь может помочь. Худо-бедно обработать, может, даже зашить… Блять. Возможно, этого не стоит говорить, но чувство вины захлестывает его с новой силой, мешая спокойно мыслить. Когда фигура лорда почти скрывается за дверью, Итан приподнимается, запоздало окликает его: — Карл… Он готов поспорить, что тот вздрагивает, ведет плечом, сразу же, непривычно, неуютно. Будто затрагивает что-то личное. Уинтерс осекается, замерев: блять, идиот. Зачем сказал? Чего хотел этим добиться? Думал, что всё так хорошо и распрекрасно, что они сразу станут лучшими друзьями на всю оставшуюся жизнь? Хайзенберг оборачивается, смотрит на него через темные стекла очков — взгляд, хрен пойми — не угадаешь. — Что? — Нет. Ничего. — качает головой Итан и прикусывает язык. Сука, ебанный придурок с ебанным желанием вечно манипулировать. Лучше вовремя заткнуться, чем потом жалеть о сказанном. Итан откидывается на подушку, всё ещё слегка дрожа от озноба. Если кто и может совершить столь феерический проёб по всем фронтам, то это, сука, Итан Уинтерс. К черту. Он вскакивает резко, так, что ушибленная голова начинает кружиться, а в глазах снова темно. Не узнает и собственного голоса, но негромко говорит: — Карл, останься.