Под личную ответственность

I know dark clouds will gather round me I know my way is rough and steep But golden fields lie just before me Where God’s redeemed their vigils keep. Jos Slovick — Wayfaring Stranger (Johnny Cash cover)

***

*** Конечно, Хайзенберг остается. Молча застывает на пороге на несколько секунд, смотря Итану в глаза таким пристальным взглядом, что тому немедленно приходится пояснить: — Рана. Я могу с ней помочь. На себе зашивать неудобно. Воцаряется такая тишина, что Уинтерс начинает слышать стук огромных стальных поршней в главном цеху фабрики. И ему хочется непроизвольно съёжиться от цепкого взгляда. Лорд стоит перед ним вполоборота, замерев еще на несколько секунд, а затем на его губах появляется знакомая нахальная улыбка — знак того, что буря миновала. — Хорошо, — кивает мужчина, — я согласен. Пока лорд уходит за инструментами, сильно хромая и держась за бок, Итан наскоро забинтовывает руку и ищет взглядом свою старую одежду. Джинсы обнаруживаются на комоде, а вот толстовки нигде нет. Приходится довольствоваться тем, что есть — натянуть на себя несчастные джинсы и закатать штанину, чтобы не болталась на отсутствующей ноге и не мешала. Итан всё никак не привыкнет. Ощущается странно. Ниже колена у него пусто, а чувствуется, будто что-то есть. Он закатывает штанину, подворачивая ее, и усаживается так, чтоб удержать равновесие. Сбрасывает в сторону одеяло, морщась от холода и покрываясь гусиной кожей. Хайзенберг приносит иглу, нитки и ножницы, а из обеззараживающего остается только марганцовка, поэтому Итан думает, что воспользуется ей. Отверстие от пули находится аккурат под печенью, и Уинтерс жмурится, когда лорд стаскивает потрепанную рубашку вместе с майкой. Вокруг дырки от пули- синяк на полживота. Пуля точно прошла навылет, и Итан даже боится смотреть, что там творится со стороны спины. Хайзенберг устало приземляется с другой стороны, умещается полусидя, спустив ноги на пол и оперевшись о спинку кровати. Расслабленно выдыхает; Итан видит: напряжение в его мышцах уходит. Ранение уже начало заживать; Итан не знает, насколько быстрая у Хайзенберга регенерация, но края раны уже схватываются. Видимо, он как-то неудачно или резко дернулся, и кровотечение открылось снова. К слову, кровь уже подсохла, и стирать её приходится куском чистой хлопковой тряпки, смоченной в остатках марганцовки. Все это время Хайзенберг сидит смирно, поглядывая на него сквозь солнцезащитные очки, потом заметно расслабляется, понимая, что Итан второй раз не собирается делать из него икебану. По крайней мере, пока что. Итан ведет ладонью к ране — осторожно, не надавливая, стараясь не причинить боли. С той же предельной аккуратностью. Правда, из-за дрожащих рук это выходит не совсем хорошо. Лорд несколько раз чертыхается, потом всё же устало расслабляется и закуривает сигару. — Не помню, чтобы я говорил тебе своё имя, — замечает мужчина, глубоко затягиваясь и выпуская в воздух едкий табачный дым. Итан чудом сдерживается, чтобы не закашляться. Из-за этого ему всё-таки приходится отодвинуться. — Так кто сказал? Герцог? — Нет. Альсина, — отвечает Итан, продолжая осматривать его рану. — Ах, Альсина. Угу, — моментально отзывается мужчина, усмехаясь и снова затягиваясь. Уинтерс на всякий случай всё же отвлекается и уточняет: — Мне не стоило?.. — Нет-нет, — говорит лорд, дернув уголком губ, — вовсе нет. Матерь… Звала меня по имени, когда, кхм, я делал что-то не так. Обычно за этим следовал крепкий пинок от одного из отростков мегамицелия, так что, сам понимаешь, воспоминание не из приятных. Итан не удерживается и фыркает, кивая — понимает, о чем речь. Этот особый материнский тон голоса, имя, произнесенное громко и с нажимом — достаточно, чтобы понять, что ты в большой заднице. Только вот мама Итана всегда журила его за проступки несильно, наказывая по всей строгости только один раз. И все равно любила. А вот в материнской любви Миранды Итан сильно сомневается: навряд ли ей был кто-то нужен из ее детей, кроме Евы. — Димитреску сказала, ты любимый сын Миранды. Не знаю, что это значит. Хайзенберг негромко, бархатно смеется. От этого звука у Итана почему-то бегут по спине мурашки. — Альсина самая старшая из нас, её обратили первой. А меня последним. Но это не значит, что я был четвёртым в списке — я просто выжил. Она в каком-то роде… Баловала меня. Если можно так это назвать. Хрен знает, чему эта трехметровая скотина всегда завидовала. До меня было с десяток человек, и из всех них Миранда решила «даровать» жизнь именно мне. Не сбросила меня в отстойник — подумала, что именно я могу стать подходящим вместилищем для души её дочери, но просчиталась. И когда я стал ей нахер не нужен, потому что начал загибаться от её опытов, она сплавила меня, чтобы я доживал свои последние деньки. А когда я опять выкарабкался, она дала мне песочницу, подумала — так-то я точно заткнусь… Чокнутая сука. Итан замирает — его вновь сковывает страх. Если Миранда обратила лордов, пытаясь найти подходящее тело для своей ненаглядной Евы, то что происходит сейчас, когда в её руках Роза? Итан очень старается унять дрожь в руках и говорить ровно, но выходит, откровенно говоря, паршиво. — Что она сделала с тобой? — спрашивает он, и Хайзенберг заметно напрягается, будто бы не хочет вспоминать. — То же, что и со всеми остальными, — ведёт плечом мужчина, — похитила и начала ставить опыты. Разделила тело и душу, пыталась провести ритуал с эссенцией. Не вышло. Разделила тело? Стоп, а вот это уже очень и очень нехорошо. Итан чертыхается, вздрогнув, и проливает немного розоватой жидкости на простыню. Хайзенберг тут же ловит его за руку, крепко, но осторожно, стараясь не задеть недавно перебинтованную кисть. Этот жест почему-то успокаивает Итана. — С Розой по-другому. — вкрадчиво говорит Хайзенберг, смотря ему в глаза. — она уже была рождена особенной. Мы… Мы же все были обычными, когда эта стерва нас похитила и превратила в своих марионеток. Не сравнивай — иначе седых волос на твоей голове прибавится… Уинтерс слушает внимательно, параллельно всё же занимаясь раной. Льет немного марганцовки на тряпку и обтирает ей края. Кровь уже не течет. — Странно, что Матерь Миранда не ставила под сомнение твою преданность. — высказывает предположение мужчина. — Хорошо притворялся? И тут же прикусывает язык. Вот же блять. — Всё ещё не доверяешь мне, — с мрачным видом констатирует Хайзенберг, качнув головой. — Дал ясно понять: не собираюсь тебя убивать, ни сейчас, ни потом — живым ты гораздо… — он замирает, стараясь подобрать более подходящее слово, — привлекательнее. Досада и какая-то слишком плохо скрываемая злость вспыхивают в нем, и это становится заметным практически сразу. Итан устало выдыхает. Думает — нужно сказать. Признать, наконец, собственную слабость, которая гложет его каждую минуту. — Не могу. — говорит он, опустив голову, — Я… Пытаюсь, но не могу. Мне… Не то что бы у него всегда были проблемы с доверием, просто в свете последних нескольких лет желание слепо принимать на веру всё, что делает или говорит кто-то другой у Итана улетучилось. Серьезно, он даже себе верил через раз, так как он может… — Знаешь, почему эта херня с тобой происходит? Потому что ты чересчур много думаешь, Итан, — неожиданно спокойно обрывает его Хайзенберг, — просто зашей уже это дерьмо, — кивает на рану, — и мы можем работать над планом по уничтожению этой чокнутой суки. Убить Миранду, спасти Розу. Точка. Счастливый конец пьесы. Серьезно, нахер тебе сдалось забивать голову всякой дрянью. Даже самый четкий механизм иногда даёт сбой. Итан невольно фыркает, вспоминая группы поддержки и курсы по управлению гневом. А ещё личные сеансы у доктора Уильямса — психотерапевта, к которому его направили после Энн Роджерс. Конечно, не обошлось без Редфилда — с подбором врачей всегда суетился он. Рекомендовал самых, по его мнению, лучших специалистов, к которым иногда попадали его ребята. Итану было плевать, он не разбирался в психотерапии ни черта. Когда они с доктором встречались на сеансах, Уильямс всегда садился в кресло напротив того, где располагался его пациент, и внимательно слушал. Итан не любил ему что-то рассказывать — их диалог был больше похож на дебаты, причем с явным проигрышем в сторону Уинтерса. Доктор так умело подбирал аргументы, что Итану было просто нечем крыть. Сначала его это сильно раздражало, а после уже стало наплевать. Сейчас, вспоминая сеансы Уильямса, Итан ощущает некое искаженное подобие дежавю. Доктор тоже всегда говорил, что он много думает и анализирует то, на что не стоит обращать столько внимания. — Тревожность заложена в нас природой, мистер Уинтерс. — говорил доктор, внимательно смотря Итану в глаза, — нашим предкам необходимо было охотиться, добывать пищу и выживать. Могли ли они быть спокойны, зная, что опасность поджидает их на каждом углу? Ядовитые растения, хищники, суровые природные условия, — длинные изящные пальцы доктора несколько раз постучали по корешку записной книги, — навряд ли они бы остались живы, если бы приняли за обычную щекотку ядовитого паука, ползущего по ноге. Их паранойя спасала им жизнь. Скажите мне, Итан, а вам сейчас что-то угрожает? Я имею в виду реальную опасность. Нет? Сейчас вас кто-то пытается покалечить, убить? Нет. Вы в безопасности, мистер Уинтерс. В данную минуту вам беспокоиться не о чем. Вы, безусловно, прошли все круги ада и многое испытали — этого не отнять. То, что случилось в Далви — уже давно прошло. Подобного не повторится… Вы понимаете? Перестаньте беспокоиться напрасно. Перестаньте беспокоиться. Из уст Хайзенберга подобные слова звучали скорее успокаивающе, нежели раздраженно и высокомерно. Чёрт, Итан до сих пор не может поверить, что тому действительно есть дело до его тревожности, страхов и сомнений, когда на это было насрать всем вокруг: докторам, Крису, семье, даже Мие, черт возьми. Подписывая договор с дьяволом (как ему казалось), Итан и не ждал никаких гарантий. А получил гораздо больше: то, чего не мог никогда ждать — чертову безопасность. Не ту, что с восторженным видом ему обещал Крис, ставя по всему дому датчики BOW и жучки. Итану важно чувствовать, что и его защищают, что он не находится один где-то по ту сторону ограждения на территории врага. И он здесь, под защитой, может спокойно зализать раны и восстановиться. Слишком заманчиво, чтобы сопротивляться. И если это всё-таки игра, то Карл — превосходный актер, а Итан — последний дурак, которого в конце концов это сломает. Хочется верить во что-то ещё. А не в то, что он нахуй никому не сдался — со своими тараканами в голове, тревожным расстройством и бог знает чем ещё. Щелчок пальцев лорда отвлекает Итана, и тот вздрагивает, возвращаясь в реальность. — Ты завис секунд на тридцать. Всё в порядке? Итан кивает. Снова в ответ звучат заезженные фразы — раньше, чем он успевает их обдумать. Получается как-то на автомате. — Лучше некуда. — Врёшь. — качает головой Хайзенберг. — Вру. — соглашается Итан. Карл вздыхает, хмурится — недоволен. — Охуеть. Ладно. Давай по-другому. Что надо сделать, чтобы заслужить твоё доверие? Итан не знает, поэтому оставляет этот вопрос без ответа. Он, блять, вообще без понятия. Он не верит даже после того, как Карл вытащил его с того света несколько раз. В буквальном смысле. Так стоит ли вообще чего-то ждать? В его голове просто ворох мыслей, перекрутившихся между собой и неотделимых друг от друга. И если бы он мог что-то с этим сделать — он бы сделал. Но его не отпускает неконтролируемая тревога. Он думает обо всём. О том, что с Розой что-то точно случилось, просто Хайзенберг не хочет об этом говорить. О том, что тело Мии так пока и не найдено — вдруг она жива? Да и суки Миранды долго не видно — и всё это тоже кажется очень, блять, подозрительным. Она не пришла, когда её «любимый сын» убил Донну и Моро. Не объявилась и тогда, когда Итан прикончил Альсину. Даже зная о предательстве Хайзенберга, она не высунула и носа из своего логова. Здесь определённо что-то нечисто — Итан чувствует подсознательно, что его — или их — где-то наёбывают. Чувствует и исподлобья наблюдает за Карлом, стараясь уловить хоть каплю лживости и сомнения. Но ощущает только честность. — Ладно, Уинтерс, — фыркает Карл, отпихивая Итана в сторону. — понимаю, чего ты хочешь — тупых обещаний. Если по-другому до тебя не доходит… — он прокашливается в кулак, усаживается вновь расслабленно, делает затяжку и выдыхает дым. Прокуренный, хриплый голос заставляет Уинтерса в который раз вздрогнуть. — Всё будет хорошо, Итан. Я тебе, блять, клянусь. Всё будет хорошо. Будет. Хорошо. Он мог бы разозлиться — сколько раз он уже слышал это от людей, и сколько раз он или они ошибались. Но гнев мгновенно улетучивается, едва Итана догоняет мысль о том, что это всё было сказано искренне. Без капли, блять, лицемерия. Снова. И он переступает через себя. — Ты сказал, поступки важнее слов, — припоминает Уинтерс слова лорда. Тот смотрит настороженно, словно ожидает подвоха, и очень удивляется, когда Итан протягивает ему ладонь для рукопожатия. Удивляется и замирает, широко раскрыв глаза. Протянутая вперед рука, легкий наклон головы и несказанное «Я хочу тебе доверять». И это тоже что-то на подсознательном уровне. Интуитивном. Итан застывает в ожидании. Нервничает. Прокручивает в голове все варианты развития диалога. Замечает, что собственная ладонь начинает слегка подрагивать. А потом видит тень улыбки на лице лорда. Чувствует облегчение. И сам тоже дергает уголком губ. Позже, когда они, наконец, заканчивают с раной Хайзенберга, Итан всё-таки спрашивает у лорда, что стало с Мией, — вдруг знает? — но тот вновь отвечает уклончиво и раздраженно, что не имеет ни малейшего понятия. И даже, к ужасу Итана, делает неприятное предположение, от которого в прямом смысле мурашки бегут по спине. — Миранда не любит тратить впустую ценный материал и тем более оставлять его в живых. Так что думаю, скорее всего, она попала под эксперименты. — он пожимает плечами, как если бы сказал что-то обыденное, привычное, — В лучшем случае мы обнаружим в лаборатории тело. — А в худшем? — осторожно интересуется Итан, чувствуя, как в горле встает ком. — Найдем его части. У Итана сердце падает камнем вниз — и это тоже знакомое ощущение. Он хоронит Мию не впервые — в две тысячи четырнадцатом она уехала в командировку и просто пропала. Тогда Итан ещё не знал о её настоящей работе, той самой, что была под грифом «секретно» с личным делом на замке. Она исчезла бесследно, не отвечала на звонки, не проверяла почту. Итан, кажется, поднял на уши весь штат, но ее так и не нашли. После того, как копы бросили расследовать пропажу его жены, он целый год не мог заставить себя нормально жить, а не существовать. Просто просыпался по утрам и долго смотрел в потолок, на люстру. Не мог работать. Не мог есть, не мог спать. Ему казалось, что она продолжает смотреть на него с фотографий на тумбочке у кровати, что на его одежде остался цветочный запах ее духов и терпкий — лаванды. Он помнит: боялся смотреть в зеркало. А когда все-таки заглянул, увидел, во что превратил сам себя. Глубокие синяки под глазами, вечно опущенные плечи, небритое несколько недель лицо, пустой безжизненный взгляд — оболочка от человека. Отпускать — всегда тяжело. И в этот раз, пока он сам не убедится, пока не увидит тело — не станет делать никаких выводов. И не станет скорбеть. А до тех пор нужно вооружиться. — Значит, лаборатория, — заключает Уинтерс решительно. А затем поднимает взгляд. — сколько времени тебе нужно, чтобы сделать оба протеза? — Часов шесть-восемь, — прикидывает лорд, почесав подбородок. — с установкой. И если поторопимся и найдем металл. Итан кивает, собираясь с мыслями и прикидывая, что ему нужно успеть за это время. У него ещё много дел, прежде чем спускаться в самое пекло. И он знает, что в этот раз — с Мирандой — может не повезти. Не бывает так, что удача идет с тобой рука об руку бесконечное количество времени, когда-то она должна обязательно закончиться. Всё хорошее имеет такую тенденцию — заканчиваться. С Итаном это чаще всего происходит в самый неподходящий момент. Правда, теперь он не один — в рукаве тоже есть туз, и имя ему Карл Хайзенберг. Это ощущается, как затишье перед бурей — возможно, самой беспощадной, которую только можно себе представить. В деревушке — абсолютно мертвая тишина, нет никого. Вокруг ни звука. Словно она вымерла еще много лет назад, оставив после себя лишь покосившиеся срубы и прогнившие крыши домов. Вдобавок к этому — мерзкие топи, дом с призраками, готический замок и завод по производству ходячих терминаторов. Жуткий парк аттракционов, билет в который достался Уинтерсам бесплатно. Итану хочется думать, что это билет не в один конец. Конечно, Карл идёт с ним. Итан благодарен ему за это — он всё ещё чувствует себя плохо. Может пропустить удар. Когда они покидают фабрику и выходят в деревушку, под землёй начинает что-то происходить. Что-то вроде землетрясения — кое-где покосившиеся избушки даже проваливаются в расселины. Они становятся шире, разрастаются так, что практически всё время приходится смотреть под ноги, чтобы не угодить в яму. И кое-где сквозь прогнившие доски и трещины в земле на поверхность выползают черные щупальца высотой с трехэтажный дом. Карл ругается, клянёт последними словами «ёбаный мегамицелий» и Миранду вместе с ним, пока они обыскивают дома. Находят какие-то ненужные железки, которые лорд осматривает и критически проверяет на прочность, собирают их и идут дальше. Несмотря на буйство мегамицелия, в остальном в деревне пока тихо. Итан покрепче перехватывает дробовик и всё равно осматривается. Паранойя у него или нет, здесь каждый шорох может свидетельствовать об опасности. Он снова размышляет о Розе, Мие, их маленькой семье. О том, как хочется просто забыть обо всём. Извиниться перед ними обеими за себя, за то, что не смог защитить. За то, что чувствует. Он хочет спасти Розу — по-прежнему так же сильно, как и раньше. Уехать куда-нибудь, где до них не доберутся ни очередные монстры, ни BSAA, ни кто-либо ещё. Туда, где его дочка сможет спокойно расти и быть счастливой. Туда, где он сам может почувствовать себя нужным. Не бесполезным хламом, не просто пешкой на доске, а человеком, который для кого-то имеет значение. О котором беспокоятся не просто потому, что без него будет хуже, чем с ним, а потому что он важен. Сам по себе. Со всеми глупыми страхами и характером барана. До недавнего времени это всё казалось сказкой, недостижимой мечтой или прекрасным сном — одним из тех, о котором ты жалеешь, когда просыпаешься, потому что он прекраснее реальности. А теперь нихера не смешно. «Итан, ты мне нужен». «Боль тебя ещё беспокоит?» «Не хотел разбудить». «Я могу сделать тебе оба протеза. Надо только найти железо получше». «Живым ты гораздо… Привлекательнее». «Всё будет хорошо, я тебе, блять, клянусь». «Что я должен сделать, чтобы заслужить твоё доверие?» До него, сука, кому-то есть дело. И изголодавшаяся по простым человеческим потребностям в принятии и понимании душа вполне однозначно реагирует на эти проявления. Но Итан, в общем и целом, с ней не согласен, но сопротивляется из последних сил. Роза всё ещё у Миранды, а на безымянном пальце, под слоями бинта всё ещё обручальное кольцо. Tertium non datur. От ощущения этого хочется взвыть и разбить что-нибудь, а лучше удариться самому. Чтобы выбить мысли из головы, чтобы хоть немного унять ноющую в груди тоску. Чтобы сердце перестало разрываться от боли, стыда и беспомощности. Он нужен, блять. Ему продолжают об этом упрямо твердить. И словами, и поступками. Так что ещё нужно? Итан запинается за торчащий из-под земли отросток и едва не падает на камни, но Хайзенберг вовремя вздергивает его за шиворот и ставит на ноги. Где-то совсем близко раздаётся вой. Землетрясение усиливается, из разверзшейся земли выползает ещё несколько отростков, больше похожих на щупальца, и лорд мгновенно толкает Итана к ближайшему уцелевшему дому — в укрытие. Спрятаться за полусгнившим срубом и стоять очень тихо, стараясь не издавать ни звука. Ждать, пока ликаны, выползшие из лаборатории Миранды, успокоятся и пройдут мимо них, чтобы поднимать шумиху не пришлось. И опять — думать, думать, думать. Просто подыхать от количества мыслей. От того, как сильно они давят. Итан закрывает глаза, всё ещё прижатый к брёвнам. Нужно успокоиться. Вдох. Досчитать до четырех. Ты просыпаешься в Далви, Луизиана; лежишь на полу, в доме, где пахнет затхлостью и кровью. Захлёбываешься тошнотворным запахом и страхом, но встаешь идешь вперед — есть, ради чего. Было. «Если ты получишь это послание… Держись подальше». «Тебе не стоило сюда приезжать, Итан». «Добро пожаловать в семью». Отрезанная рука или нога, — какая, нахер, разница? Джек проламливает тебе череп ногой. Эвелина звонко смеётся где-то рядом, только он не понимает толком, где. Кажется, что повсюду. «Ты умер, глупый. Как ты не понимаешь?» Зоя, Мия, вакцина, мутировавшие чудовища. Долгожданное спасение, измождённая Мия, бесконечные беседы с BSAA. Акт первый — конец. Ты открываешь глаза и переносишься в группы поддержки, где каждый говорит о своих проблемах и помогает другим не бояться. Ты не спал этой ночью — просто не мог сомкнуть глаз. Мия испугалась и снова ушла — под подушкой ты спрятал кухонный нож, а ночью порезал о него ладонь. Рассек до кости. Неведомым образом. Тебе казалось, что из темного угла на тебя смотрит пара красных светящихся глаз Эвелины. Ты почти засыпаешь под монотонные всхлипывания Джорджии о своем ПТСР и о том, как она была задержана за покушение на уборщицу в отеле, которая вошла к ней в номер без стука, пока та спала. Берта снова ухмыляется в своей излюбленной манере и стряхивает на пол пепел — она единственная, кому насрать на правила и кому можно курить на сеансах. Предзакатное солнце слепит — ты закрываешь уставшие глаза и выдыхаешь, а когда проваливаешься в дрему, тебе снова кажется, что кто-то негромко напевает знакомый мотив. Акт второй — посмертие. Ты открываешь глаза в Румынии, в большом просторном доме, где есть какой-то свой, особенный запах. Незнакомый, чужой, к которому невозможно привыкнуть. Долго не можешь запомнить, где какая комната находится, долго и тяжело привыкаешь, сдвигаешь шкафы и полки в комнатах так, чтобы зайти — и сразу видно. Негде спрятаться. Спальня — южная часть дома, ближе к черному входу. На всякий случай. Бесконечная паранойя, которую он подает под соусом перестраховки. Акт третий — послесловие. Ты открываешь глаза — и ты на фабрике Хайзенберга. Здесь пахнет машинным маслом, табаком и больше всего — металлом. Привычный, надежный запах. Здесь ты засыпаешь под размеренный стук, скрежет механизмов и гудение двигателей. И не слышишь больше ничего — ни пения, ни шепота, ни смеха. Темнота перестает смотреть на тебя со всех сторон своими красными кровожадными глазами. Ты спишь и не видишь снов — никаких. Абсолютная, блаженная пустота. Разливающаяся по венам терпкая, приятная, почти сладкая безопасность. Хочется попробовать её на вкус, перекатить на языке, ощутить её, успокоить сердцебиение. Бе-зо-пас-ность. Всё хорошо. Если рядом — всё будет хорошо. Выдох. Судорожный. Не досчитав до четырех. Перед ним — обеспокоенное лицо лорда. Это видно по его сжатым губам и напряженному дыханию. Акт четвёртый — незавершённый. In processus. — Итан, ты отключился там или что? — изумлённо говорит он. Уинтерс трясёт головой, будто избавляясь от наваждения. Промаргивается, наконец, ровно дыша. Не позволяя смотреть себе в глаза, иначе — всё. Он пытается отвлечься, возмутиться, отойти, потому что ну невозможно — так. Чересчур. Слишком много. Но Хайзенберг ловит ладонями его лицо и разворачивает к себе. — Эй. Итан. Итан! Слушай сюда. Он прижимает его чертовски близко. Даже слишком — это рушит все выстроенные Итаном барьеры. И когда кажется, что ближе некуда, Карл снимает очки, неловко убирает их в карман, подальше, и снова всматривается — теперь Уинтерс видит, насколько необычные у него глаза. Серо-зелёные. Очень яркие. Щёлк. Мозги отрубает напрочь. Вокруг глаз у Карла ещё больше шрамов: мелких, но различимых на бледной коже. Итан раньше не замечал, не всматривался, а сейчас видит и думает: ему даже идёт. Красиво. — Ты должен взять себя в руки, сечешь? — встряхивает его лорд, — У нас охуеть как мало времени. Нельзя останавливаться сейчас, когда столько дерьма позади. Почти все, кто мог навредить твоей дочери — мертвы. Осталось уже немного, слышишь? Почти финишная прямая. Чёрт, Розе ты нужен, понимаешь? Он, блять, вечно кому-то нужен. Только не в том самом смысле, в каком хотелось бы. А тут, вот так, наоборот — впервые. Слова вырываются прежде, чем Итан успевает как следует обдумать их и предвидеть последствия. Бе-зо-пас-ность. Его имя и это слово — уже синонимы. — А тебе? — спрашивает он, тяжело сглатывая ком в горле. И сердце вновь проваливается куда-то вниз. На секунду ему кажется, что он ответит: да, конечно, только не в том самом смысле, а для дела, Итан, ты не забыл про нашу общую задачу, верно? Он уже успевает подумать о худшем, как вдруг замечает, что Хайзенберг вдыхает и задерживает дыхание. Итан молит всех существующих и выдуманных богов о прощении. Руки снова дрожат. Вдох — досчитать до четырех. Выдох. Досчитать. Не помогает. Сердце снова заходится в бешеном ритме. Итану хочется вырваться. Отпихнуть от себя, списать всё на усталость и стресс, неловко пошутить и замять тему. Как он обычно это делал перед Мией, когда его прорывало на какие-то романтические глупости, не нужные никому. Только Карл его не отпускает. Напротив, его ладонь осторожно, мягко начинает поглаживать выступающую косточку на бедре — Итан сильно похудел за эти недели. Рука поднимается выше, к лицу, оглаживает взмокший лоб, синяк на скуле. Взгляд светлых глаз теплеет, а радужку затапливает чернотой. Итан готов, блять, поклясться чем угодно: на него никто никогда так не смотрел. И ему кажется, что это всё до жути походит на какую-то глупую мелодраму — одну из тех, что постоянно крутили по их телевизору в доме в Румынии. И он, в принципе. Не против. В груди становится тепло, почти мучительно жарко. — Ну, наконец-то, блять, — запоздало отвечает Карл, выдыхая. — всё ждал, когда ж тебя отпустит. Да. Да, Итан. Легче? Он кивает смазанно, опускает голову. И снова слышит этот бархатный смех — как будто бы камень с души. Тянется вперед, обхватывает руками, впивается пальцами в грубую ткань плаща на спине и сжимает так крепко, как только может. Утыкается лицом в воротник и дышит. Просто дышит. Убеждает себя: всё хорошо. Всё в порядке. Всё правильно и так, как должно быть. Как ёбанные швейцарские часы, которые иногда дают сбой. И это тоже правильно. — Не думай нахер ни о чём, — раздается негромкое рядом с ухом, и опять — дрожью по спине, — у тебя на лице всё написано. — рычаще. — Нет. Не смей. Ни единой мысли больше. Слышишь? Итан вновь отрывисто кивает, вдыхая запах сигар и железа. Карл сначала мягко, а потом увереннее прикасается к его волосам, чуть гладит, перебирает отросшие пряди руками. Стаскивает, наконец, свои перчатки и убирает их в карман. Итан вновь пробует про себя: безопасно. Можно расслабиться. Можно не тревожиться, не беспокоиться, что убьют, не… В последнее время неожиданные выстрелы в тишине звучат слишком громко. Итан всё никак не может привыкнуть. Раздается рык и трещащий звук автоматной очереди, и Итан едва успевает сообразить в чем дело. Несколько ликанов бегут к площади и, кажется, даже внимания никакого не обращают на них. Будто там что-то покрупнее происходит. Но Карл всё равно дергает его в сторону, закрывая собой, так резко, что Итан едва удерживает равновесие. — Как насчёт дать по съёбам отсюда и вернуться на фабрику? — спрашивает Хайзенберг, дернув бровью. — Всё нужное уже есть. Итан согласен хоть на край света. Поэтому они чертовски быстро окольными путями возвращаются туда. Итан ощущает легкое головокружение, но это не так критично. По крайне мере, сейчас. Выстрелы звучат ещё громче, ближе, вперемешку с криками. Человеческими. Он слышит их. Слышит, и в голове появляется мысль: военные. У них есть оружие, есть взрывчатка. Много взрывчатки. Они могут разнести тут все до кирпичика. Могут помочь. Карл упрямо тащит Итана вперед. Позади уже грохочут взрывы. — Что там за нахер происходит? — впопыхах успевает спросить Итан, пробираясь через заросшую кустами дорогу. Протез цепляется за каменистую тропинку, соскальзывая, и Уинтерс чертыхается, в который раз чуть не клюнув носом. — Какая разница, шевелись, — рычит в ответ лорд, борясь с ветками, — сука, да ебанные кусты! Он просит Уинтерса отойти и тяжело замахивается молотом. Тот срезает под корень ветки. Они выбираются на какую-то поляну, кажется, почему-то ближе к владениям Беневиенто, и Итан останавливается. — Что? — Там люди. — Бля, Итан, нет, — качает головой Карл, — никакого, нахер, геройства. Он пытается схватить Уинтерса за руку, дернуть, образумить, — что угодно. Мужчина выдергивает ладонь из хватки. — Это военные из BSAA. Они могут помочь разобраться с Мирандой. — Покажи мне, где тебя сильно по голове ударило? — раздраженно клацает зубами лорд, — мы только что, блять, из дерьма выбрались, а ты опять вперед батьки в пекло? Карл толкает его в плечо — несильно, смотрит со злобой, непониманием. — Итан, назад! — слышится знакомый голос, и до Уинтерса запоздало доходит: сука, а вот и ебанный Крис Редфилд собственной персоной. Как по часам — вовремя. И не один — с отрядом вооруженных до зубов солдат. Они окружают их, наставляют автоматы, винтовки — у кого что. Как будто могут что-то сделать. И, судя по взгляду Хайзенберга, они сейчас просто поубивают друг друга нахрен. И Итану приходится встать между ними. Никаких бесполезных жертв сегодня. — Крис, какого хуя происходит? — не церемонясь, спрашивает он. Редфилд сурово хмурит брови, поглядывая за спину Итану. Сопоставляя факты. — Это я тебя должен спросить, — жестко чеканит Редфилд, но оружие всё-таки отводит, — ты хоть в курсе, кто это, Итан? И что он может сделать. — Могу даже показать, — вздергивает подбородок лорд, похабно улыбнувшись. Позлить Криса — ясно как белый день. Итану приходится остановить Редфилда. Тот взбудоражен, взбешен. Не понимает, что происходит. Итан оборачивается, качает головой едва заметно, чтобы видел только он. Пожалуйста, не сейчас. — Мы должны убить Миранду, он поможет, — твердо говорит Итан, обращаясь к Крису. Тот собирается что-то ответить, вновь гнев искажает его лицо, добавляя морщин. Где-то позади в воздух взмывает гигантский по размерам отросток мегамицелия, поднимает вверх клубы земли и пыли вперемешку с остатками деревянных домов и бань. Он больше походит на огромное живое черное дерево, с извивающимися, как змеи, ветвями. Стая птиц взмывает в небо, хаотично кружа, и только присмотревшись Итан понимает, что это не птицы — а те самые кровососы с крыльями. Отряд Криса мгновенно переводит пушки туда. Кто-то даже спрашивает что-то вроде «какие будут указания, сэр» или «что мы будем с этим делать». Итан замирает. Это всё похоже на ебанный Армагеддон. Как в Далви. Когда Эвелина набралась сил и приняла свою истинную форму. — Боюсь, шоу начинается, господа. — мягко комментирует Карл, всё-таки хватая Итана за руку и оттаскивая за спину, за себя. — И большого выбора у вас нет. Один из вояк почему-то опускает оружие и разворачивается к Хайзенбергу, пока тот внимательно окидывает взглядом очередное творение Матери Миранды. — Это был ты, — говорит военный изумленно, — ты тот мужик, что вызвал сюда BSAA… Крис, это он! Он звонил тогда, рассказать про Итана и… Карл усмехается, разводя руками, и Уинтерс чувствует, что опять нихера не понимает.