Под личную ответственность

And my mind, my gun They comfort me Because I know I’ll kill my enemies When they come. Shawn James — Through The Valley

***

Карл забирает его, не спросив позволения. Просто бесцеремонно хватает за локоть, когда этот мудак — Редфилд, кажется — пытается что-то ему втолковать. Он решает: хватит этого дерьма. Придурки кормят Итана пустыми обещаниями и ничего не дают взамен. Судя по тому, что осталось от нервной системы парня, эти идиоты не только бессовестно лгут Итану прямо в глаза, но ещё используют его. Итан принеси, Итан достань, Итан, убей кучу монстров с шестью патронами в кармане — и куча подобной хуйни, Карл в этом уверен. И если до Уинтерса не доходит, он готов сколько угодно объяснять и доказывать, кто на самом деле друг, а кому следует надрать задницу. Итан хорош. В плане смекалки и принципов. Он сообразителен, смел и терпелив до ужаса. Там, где у Карла не хватило бы терпения — Итан выдержал бы с завидной легкостью. Стойкий, упорный, как оловянный солдатик, и они этим пользуются. Сволочи безродные. А парень запутался в этой жизни настолько, что самому ему не выбраться. Итан засыпает, и морщины на его лице, наконец, разглаживаются. Спит почти всё время, невзирая на то, что где-то за стенами фабрики происходит полнейший пиздец. Карл тянет за ремешок, затягивая и закрепляя протез на запястье. Так, на всякий случай, пока до конца не приживётся. И чтобы не добавлять лишней нагрузки на пальцы. Кость и без того пришлось сточить. — Поначалу может быть немного больно, — говорит лорд, когда Итан просыпается, — но свыкайся. Времени у нас в обрез. — Спасибо, — эхом отзывается Уинтерс, начиная с интересом разглядывать запястье. Карл кивает. Чиркает спичкой. Закуривает. И понимает, что нихрена ему без Итана не хочется выбираться из этого дерьма. Как-то они сработались, что ли. Будет жаль терять такого союзника… Друга. Чёрт его знает, что происходит — Карл и сам не понимает до конца. До сих пор никто не подбирался к нему настолько близко. Никто не понимал его, и никто не был ему благодарен так, как Итан Уинтерс — парень, переживший ад и не потерявший при этом хватку. Удивительно. Хайзенбергу хочется продлить это ощущение: незнакомое тепло где-то под сердцем. Странное, но до одури приятное. И доверие, в особенности, взаимное — о, любые уговоры стоят его. Итан расслабляется, соглашается, и они оба меньше нервничают — все в плюсе. Сразу бы так. — Что мы будем делать теперь? Карл затягивается, пожимает плечами. В голову не идет совсем никаких нужных мыслей, поэтому он решает быть предельно честным. — Не знаю. — и стряхивает пепел. Итан сразу теряется: хмурит брови, открывает рот, будто хочет что-то сказать, но молчит. — Вояки выиграют нам немного времени, так что нужно подумать. — Кстати, о военных, — парень сразу цепляется за слово, — что имел в виду солдат, когда говорил, что ты связывался с BSAA? Ну, приплыли. Снова эти допросы. Мужчина уже готов взять свои слова о доверии обратно, закатить глаза и пойти найти себе какое-нибудь другое занятие. Только Итан сразу хватает его за руку, когда тот поднимается с места. — Мне важно это знать, — говорит он с блеском в глазах. Глядя в них и видя не простое любопытство, а самую настоящую манию быть в курсе всего всегда и везде, Карл задумывается о причинах. Он делает для себя неутешительные выводы, но вслух произносит совсем другое. — Слушай, я понимаю, почему ты хочешь, чтобы я рассказал, — он выдыхает дым в сторону, прекрасно помня, что Уинтерсу не нравится табачный запах, — и я не стану этого делать. Я доверяю тебе, Итан. А ты мне? — Да, — немного подумав, отвечает он. Карл понятливо кивает. — Тогда давай договоримся вот о чём: ты полагаешься на меня, а я на тебя. Никаких недомолвок, но перестань лезть ко мне в душу без мыла. Идёт? Ему хочется добавить: для твоего же блага, но он решает промолчать, дать парню додумать самому. Тот колеблется ещё несколько секунд, и эмоции на его лице быстро сменяют друг друга. Недопонимание, смятение, а затем принятие. — Идёт, — сокрушенно соглашается Уинтерс, пожимая ему руку. Новые механические пальцы ему непривычны, это сразу видно. — Извини. Не знаю, что на меня нашло. Хайзенберг вновь кивает, принимая его слова, докуривает сигару и бросает на пол, притаптывая носком сапога. Когда Итан поднимается с кресла и хрустко потягивается, разминая затёкшие мышцы, лорд ещё раз проверяет механический протез на предмет погрешностей. Тот выглядит вполне себе сносно, учитывая, в какие рекордно короткие сроки был сделан. Пришлось, скрепя сердце, отбросить излишнюю скрупулёзность и сосредоточиться на функционале, поэтому искусственная нога вышла по внешнему виду слегка громоздкой. По сравнению с ней, металлические пальцы на руке, напротив, выглядели изящно. Была ещё одна деталь, которую Карлу пришлось убрать самостоятельно — обручальное кольцо с символической гравировкой «пока смерть не разлучит нас» на внутренней стороне. Лорд достает кольцо из кармана и кладёт перед Уинтерсом. На лице парня мелькает удивление, а у Карла на душе скребут кошки. Кажется, что он сделал что-то постыдное или преступное. Дотронулся до того, чего никогда не стоило брать. Это раздражало и волновало одновременно. — Пришлось его снять, пока ты был в отключке, — говорит он, чувствуя, что в горле почему-то встает ком. Итан смазанно кивает, тянет руку к кольцу, крутит его между пальцами. Зачем-то глупо благодарит Хайзенберга, дёргает уголком губ в горькой усмешке. Обручальное кольцо отправляется в карман, ровно как и сожаления. Итан мгновенно берёт себя в руки. Поднимает голову, сверкает ясными глазами — полон решимости и смелости. — Какой план? — Всё тот же: убить Миранду и спасти Розу. — примерно прикидывает он. — То есть импровизация? — делает предположение Итан. — Полная. — согласно кивает Карл, — сколько ни стараешься, никогда ничего не идёт по плану. Уинтерс хмыкает и кивает — знает, о чем речь. — Обязательно должна случиться какая-нибудь херня. Конец света или что-то типа того. — А вот это уже паранойя. Итан смеётся — всего несколько секунд, но это поражает Карла до глубины души. Нужно занести этот момент в копилку самых редких и сохранить в памяти: угрюмый, задолбанный всеми парень, наконец, улыбается. Они не говорят о том, что произошло в деревне между ними: Карл чувствует, что им обоим нужно время, чтобы всё, как следует, осмыслить. Взвесить. Решить. В конце концов, есть куда более важные вещи на данный момент, по крайней мере, для Итана точно. Он не сможет спокойно спать, зная, что его дочь в опасности — Карлу это даже нравится. Это, наверное, одна из самых прекрасных черт его характера: самоотверженность. Он сил не пожалеет ради тех, кто по-настоящему имеет для него значение. Вот то, что действительно достойно восхищения. Они решают переждать некоторое время, надеясь, что Редфилд со своим отрядом окажутся полезными. По правде говоря, Карлу приходится его уговаривать не лезть на рожон, потому что «ну Итан, мать твою, они военные, у них не погремушки вместо автоматов, справятся». Вместо этого Итан тащит лорда к Герцогу за боеприпасами, потому что патронов не осталось, а жирный хмырь ни за что не сделает скидку, если его не прижать как следует. Они ищут торговца, отбиваясь от корней мегамицелия, расползшегося, как плесень, и находят у старого кладбища. Герцог остался таким, каким Хайзенберг его помнил всегда: толстым, жадным лентяем. Едва увидев их, он учтиво ухмыляется, потирает огромные толстые ладони и приветствует их кивком головы. Хитро прищуренные глаза смеряют их обоих пристальным взглядом, и Карл ловит себя на мысли о том, что ему хочется увести Уинтерса отсюда нахер. Наобещать, что сделает ему патроны сам — плевать, ну, не поспит пару-тройку ночей, но сделает. Чтобы не у этого уёбка брать — Карл слишком хорошо помнил, какова цена его помощи. — Вы выглядите куда спокойнее, мистер Уинтерс, — замечает торговец, — вижу, вы приняли к сведению мои слова? Карл понятия не имеет, о чем он говорит, но его неожиданно сальная улыбка становится чем-то вроде триггера. Итан вовремя осаживает мужчину: просто опускает ладонь на плечо, и этого становится достаточно. — Что ты имеешь в виду? — Вы прекрасно помните, — отвечает Герцог, — не вижу смысла обговаривать то, что уже известно. Итан хмыкает, но не убирает руку с плеча Карла. Парень тратит последние деньги на боеприпасы, покупает улучшенный магазин и ставит хороший прицел. С хорошей скидкой, разумеется, потому что Карл умеет отлично определять, где слабые места и как на них лучше надавить. Герцог даже с удовольствием сообщает, что Матерь Миранда отправилась в свои чертоги, чтоб, наконец, выпустить Еву на свет. Конечно, они идут туда. Карл успевает прокрутить в голове план действий несколько раз, прежде чем Итан останавливается около входа в пещеру, как вкопанный. Молчит, опустив голову, сжимает губы. — Если я… Если кто-то из нас… — произносит он, запинаясь. Карл понимает — ему не нужно лишних объяснений, чтобы догадаться. Итан рассчитывает на худший исход событий, как и всегда. Рассчитывает, но надеется, что всё будет как в хорошей сказке — со счастливым концом для всех персонажей. — Нужно будет спасти Розу любой ценой, да, — заканчивает за него мужчина, закуривая ещё одну сигару. В последнее время от их количества начинает горчить во рту. Говорит вслух он одно, а в мыслях держит совсем другое: как извернуться, чтобы они оба были в порядке. И Итан, и его дочь. Нет, план, конечно, есть, и по задумке он не так уж и плох — должен сработать. Ослабить-отвлечь-забрать Розу-взорвать всё к херам. Чудо, а не тактика. Не зря же Карл потихоньку стягивал снятую с фабрики взрывчатку к месту рядом с конурой, которую Матерь называла своей лабораторией. Там, недалеко, ещё был лог, куда он со всей округи стащил металл. Арматура, куски железа, старые ржавые лебёдки и плуги — всё, что только было и всё, что могло так или иначе причинить вред. Сука Миранда ничего не заметила — была слишком занята своими ненаглядными экспериментами над ребенком. Они спускаются в ее чертоги, и лорд честно пытается держать себя в руках и ничего не разбить со злости. Расставленные по полкам колбы с законсервированными неудавшимися экспериментами, каду, тяжелые пыльные томики записей и наблюдений любого слабонервного приведут в ужас. Как хорошо, что они с Итаном не из пугливых. Миранда стоит, склонившись над одним из столов, окровавленной рукой делает какие-то записи. На столе лежит тело. Судя по затравленному, горькому выдоху со стороны Итана — знакомое. И не просто знакомое, а… — Мия! Он рвётся вперёд, пытаясь взглянуть на неё, но Матерь преграждает ему путь. Разворачивается, распахивая черные крылья, теперь почему-то отливающие серебром, будто перья в них поседели. Карл дёргает Итана за шиворот — назад, за спину, чтобы защитить. Не хватало ещё, чтобы и тут парень геройствовал. — Ты пришёл, — говорит Матерь спокойным, ровным тоном, обращая свой взгляд к лорду. Ждала, сука. Смотрит только на него, делая вид, будто Уинтерса в этой комнате нет. Карл настораживается, скалится, но держит в узде чешущиеся кулаки. — Ты довольна? — вырывается у него против воли, — Потешила своё самолюбие? — Довольна ли я? — задумчиво переспрашивает женщина, — Пожалуй. Моя дочь жива и здорова, а ты знаешь, что главное для матери — благополучие её детей. Терпение Итана лопается быстрее, чем Карл успевает что-либо ответить на колкость. — Что ты сделала с моей женой?! — кричит парень, отталкивая его в сторону. Карл призывает на помощь металл: заставляет протезированную ногу оставаться на месте. На заданный вопрос Миранда не даёт Уинтерсу никакого ответа. Молчит, сверлит холодными глазами, которые едва видно из-под ее птичьей маски. Глядя на Итана, Хайзенберг и сам чувствует эту боль. Она не жгучая, а напротив, холодная, леденящая нутро. Будто он сам — окоченевший труп, разобранный на органы. Миранда — опасное дикое животное. Карлу всегда казалось, что она похожа на медведицу. Они не кичатся пожирать падаль, и разорвут на куски любого, кто посягнёт на их потомство. Она именно такая — огромная, злая медведица, которую нужно пристрелить, пока кто-то из охотников не лишился нахер ноги, или чего похуже. Кажется, они успели поменяться местами: Хайзенберг не знал, что он может быть настолько спокоен при встрече с чокнутой сукой, которая лишила его шанса на нормальную жизнь. И что Итан, напротив, таким потерянно-нервным. Уинтерса неслабо кроет: у него руки от злости дрожат так сильно, что он не может перезарядить пистолет. Беспомощно дергает ногой, пытаясь сдвинуть её с места, шипит: — Отпусти меня, блять! Всё, что Миранда произносит, смерив их обоих взглядом и наклонив голову, это: — Tipul ăsta a găsit o abordare pentru tine, — она впервые обращает внимание на Итана, довольно скалит зубы и продолжает, — și inima ta de metal. — Cel puțin am o inimă, târfă proastă*, — выплёвывает Хайзенберг, ощущая, как в груди клокочет, расползается чернильным пятном гнев. Матерь Миранда только хмыкает, качает головой, улыбается совершенно безумно и продолжает: — И ты этим пользуешься. Любопытное зрелище. Любопытное. Чёрт подери, это становится последней каплей! Карл бросает в неё кусок железа, согнутый пополам, — кажется, несколько секунд назад эта херня именовалась стулом, — но Миранда уворачивается ловко, с грацией и изяществом проворной птицы. Сволочь. Ворох перьев летит им в лицо, и несколько даже попадают в рот; лорду кажется, что на языке теперь тянет от горького, жженого привкуса. Тело черноволосой девушки остаётся лежать на столе, и Итан мгновенно оказывается рядом с ним. — Сука!.. М-Мия?! Его голос дрожит, срывается, и Карл протягивает руку к плечу Итана: ощущает, что нужно. Показать, что с ним кто-то рядом. Кто-то, кто может позаботиться. Это, наверное, херовый знак, но, пожалуйста, блять, пусть она будет мертва. Чтобы они с Итаном вдвоём — тем же тандемом — разнесли Миранду в пух и прах. Чтобы всё было не зря. Неожиданный укол какого-то незнакомого ощущения жалит под сердце, озаряет яркой вспышкой. К черту вояк, к черту эту тупоголовую телку, они вытащат друг друга вдвоём, если… Но она цела. И даже дышит — грудь вздымается от равномерных, но слабых вздохов. Лицо, обрамлённое чёрными грязными волосами расслаблено — ни одной морщинки. Ни одного шрама. Красивое, наверное — Карлу наплевать. Он убирает руку с плеча Итана. Ему хочется закурить, — желание неожиданно сильное — и он это делает. Чиркает спичкой, вдыхая, наконец, дым в свои легкие. Что-то кроме спёртого воздуха в крохотном сыром подвале и жгучего неприятного ощущения под рёбрами. Итан легонько встряхивает её за плечи, но Мия не просыпается. — Мы должны вытащить её отсюда. Конечно, должны. Кто бы мог подумать, что будет иначе. Карл поджигает вторую сигару и вымученно улыбается. Похоже, выходит настолько плохо, что даже Итан ему не верит. Блять. Почему когда всё хорошо, обязательно должно стать хуево? Итан неловко оборачивается, смотрит внимательно, будто пытается отгадать, что там за эмоция, скрытая за стеклами темных очков. Не может — поджимает губы. Спрашивает: — Всё нормально? — До охуения прекрасно, — отвечает Хайзенберг, разворачиваясь. Чем быстрее они отсюда свалят, тем лучше. Миранда всё ещё ждала своего часа — Карл пытается отвлечься на эту мысль, выдвинуть её на передний план, заняться делом. Но Итану, похоже, насрать. — Какого чёрта?! — вот, вспылил, даже сорвался с места, — Нет, стой. Что происходит? — Ты долго собираешься заниматься соплежуйством? — Хайзенберг не любит, но приходится огрызнуться, — Напомнить про дочурку, или ты благополучно забыл? Вот, снова это лицо. Плотно сжатые губы. Сведённые к переносице брови и морщинка между ними. То ли ударить хочет, то ли застрелить. Чистый гнев без капли примесей — притягательно выглядит. И очень опасно. Куда лучше, чем этот невозможный щенячий взгляд, в котором перемешались и скорбь, и глубокая печаль, и гнев. — Нам… Нам надо поговорить, — неожиданно спокойно, без привычного огня. Хайзенберг фыркает, вздёргивая подбородок, скалится. Каков сукин сын. — Уверен? — звучит даже с вызовом, но похер, — мне казалось, ты ещё хочешь немного пострадать и побить кулаками землю, прежде чем мы отправимся за чокнутой сукой и положим ей конец. Он бросает остаток сигары на пол, притаптывает носком — привычно, какое-то уже давно отточенное автоматическое действие. От табака горчит во рту, в первый раз так неприятно. — Ты… — тяжело сглатывает Итан, — ты ревнуешь? Хочется убиться головой о стену. — Я? Ты головой не ударился? — получается довольно грубо, но сдержать поток слов не получается. Они как панцирь, как защитный механизм — вырываются прежде, чем он что-либо может сделать. Карл выдыхает сквозь зубы, — ты не против, если мы обсудим это немного позже, у нас сейчас дохерища других дел. Как думаешь? — Ты ревнуешь, — повторяет парень с нажимом, не обращая внимания на другие слова. Будто эта догадка его осеняет, поражает настолько, что он не находит других слов. — Блять, Итан, прекращай. Сказал же: поговорим потом. Сейчас сгребай в охапку это… и идём уже. Разве это ревность? Нихуя. Она просто его раздражает. Она как болезнь, как опухоль на их только что наладившихся отношениях. Рушит всё и вся. Без нее они бы справились куда лучше, вдвоём — как и задумывалось. Одним целым. Острый укол недоверия снова вспыхивает где-то под сердцем, отзываясь неприятной болью. Хайзенберг ведёт плечом, стремясь избавиться от надоедливого ощущения, но всё чувствует себя уязвлённым. Нет ничего хуже уязвлённой гордости; она царапает рёбра и порой слегка поддушивает, не давая совершенно никакого шанса на спокойствие. Оставляет только вспыхивающий кострами гнев и желание что-нибудь разнести к чертям собачьим. Карл прокручивает про себя ещё раз: ничего и никогда не идёт по плану. Блять. Конечно же, Итан всегда лезет вперёд, будто сам — живой щит. И, разумеется, ран на его теле прибавляется. Миранда ждёт их снаружи, стоит посреди ебанного ничего, сложив обожженные крылья. Если бы Карл не знал её лживую, прогнившую насквозь душу, он бы сказал, что она чем-то огорчена. Но у таких как Миранда не бывает эмоций, подобных людям; их злость, их ненависть — всё обусловлено пресловутой идеей, идеалом, которого никогда не достичь. Карлу никогда прежде не доводилось видеть, как Миранда принимает свой истинный облик, и это зрелище его даже забавляло. Из таинственной, покрытой мраком фигуры она быстро перекочевала в монстра с длинными серыми конечностями, напоминающими паучьи лапы, и острыми, как нож костистыми отростками из спины, покрытыми вороным оперением. Вот теперь её внешность точно соответствовала тому, что она из себя представляет. Мерзкая, гадкая сумасшедшая сука, которую хочется раздавить, как надоедливое насекомое. Миранда беспощадна и немногословна, по большей части она пытается задеть Итана, пару раз Уинтерс почти попадает в капкан её цепких лап, но уворачивается в последний момент. Парень неплохо управляется, учитывая, что целая нормальная нога у него всего одна. Матерь злится, но атакует их из последних сил, мощными ударами длинных когтистых лап сотрясая землю. Она что-то кричит про свою Еву, порой извергая совершенно сумасшедший бред, обрывки фраз, которые понимает только она сама. Карл бросает в неё несколько здоровых листов железа и честно говорит, что она ебанулась в край со своей симуляцией семьи. Миранда смеётся и отвечает, что дети всегда идут по стопам своих родителей, хотят они этого или нет. Где-то в округе ещё находится парочка ржавых деревенских тракторов со снятыми колёсами, и они тоже идут в ход. Стерва не успевает отбивать атаки со всех сторон: Карл с Итаном работают, как давно спевшаяся команда, слаженно и без перебоев. Она слабеет быстро, теряя хватку и часто пропуская удары. Что-то безумно шепчет про свою семью, про какие-то тайные знания. Карл не слушает этот бессвязный бред — Миранда даже сама толком не понимает, о чём говорит. Она отбрасывает Итана в сторону так, что тот рассекает плечо об острые камни. Карл кидается к нему, прикрыть со спины, но Миранда ударяет его одним из отростков. Вспышка боли ослепляет так, что приходится стиснуть зубы и терпеть. Пока есть силы. — Ауч, — хрипит Карл, скаля покрытые кровавой плёнкой зубы, — почти щекотно. Несколько металлических шестерней, вырванных из ржавых механизмов, обрушиваются на её голову, обрубая несколько корней мегамицелия. Итан стреляет в неё из снайперской винтовки, и сумасшедшей суке сносит половину башки. Кровавые ошмётки мгновенно начинают кристаллизоваться и осыпаться, превращаясь в пыль. То, что когда-то оставалось от её тела, падает на землю, и Миранда издаёт последний крик — и даже в нём она воспевает свою когда-то умершую дочь. Огромная туша вместе с мегамицелием, окружавшим её, начинает разваливаться на мелкие куски. Странное чувство — что-то извне, немного похожее на разочарование и опустошение одновременно. Будто ты в вакууме, ничего не слышишь и не видишь, а вокруг тебя словно кокон, ворох мыслей, которые лишены всякого смысла — как и всё остальное. Внутренний голос услужливо спрашивает: а чего ты ждал? Хайзенберг тихо озвучивает свои собственные мысли: — Не знаю. Не уследил — осколком его самого всё-таки зацепило неслабо, хоть и показалось другое. Плечо и часть предплечья просто в мясо, — висящие куски мышц. Срез почти ювелирный — Миранда била метко. Рана затянется через день-два, но всё равно больно. Карл зажимает её куском тряпки, которая неожиданно оказывается в одном из карманов пальто, и ищет глазами Итана. Парень обнаруживается метрах в десяти от него, по колено увязший в кристаллизованных останках Миранды. Отбрасывает в сторону тяжелые кристаллы, выбираясь из-под завала. — Итан, жив, цел? — спрашивает Хайзенберг, подавая ему руку. — Цел… Ты? — Порядок, — кивает он, помогая Уинтерсу встать, — что теперь? — Мия, — говорит Итан, — я должен убедиться, что с ней всё в порядке. — Лучше убедись, что всё в порядке с тобой, — резко бросает мужчина, — ты на ногах едва стоишь, а уже, блять, готов заниматься филантропией. — Я должен, — упрямо продолжает Уинтерс. Карлу хочется закатить глаза и дать парню затрещину. Но приходится, скрепя сердце, разжевать всё как есть: — Ты нихуя не должен, Итан, вот, в чём секрет. Сечёшь? Хватит печься о других, пока ты сам по уши в собственной крови. Взгляд Итана леденеет. — Без тебя разберусь. — Как пить дать. А теперь вали, скатертью по жопе. Злость отпускает их обоих мгновенно, но оставляет за собой шлейф напряжённости. Карлу кажется, что он делает правильную вещь, говоря об этом Итану. Уинтерс вообще ни разу не заслуживал того блядского отношения, которое получал от других, не заслуживал один на один оставаться со своими кошмарами, он заслуживал, блять, уважения. Признания. Лорд хорошо знал, каким трудом оно добывается: когда он только оправился от бесчеловечных экспериментов Миранды, все пытались подмять его под каблук. И сука-Альсина, конечно, и даже ебанное ничтожество по имени Моро, боявшееся и шагу ступить без позволения благодетельной мамаши. Карлу кажется, они с Итаном похожи. Оба сильные, оба упрямые до хрипоты и оба когда-то сломленные. Причина почти одна и та же. Хочется думать, что он не проебался, сделав ставку на парня, прошедшего все круги ада. Ему правда очень хочется. Итан приземляется на колени около женщины, проезжаясь по грязи и талому снегу; хватает её за плечи, разворачивает к себе. Она хлопает ресницами, точно младенец, смотрит с искренним детским любопытством — и это первое, что настораживает Итана. В светлых омутах напротив — никакого узнавания или осознания. Чистый лист. Будто совсем другой человек перед ним. Итан отбрасывает в сторону сомнения и всё-таки спрашивает: — Мия, ты цела? Она вновь хлопает глазами, улыбается слегка — незнакомо, как-то по-другому. И говорит то, от чего у Итана камнем вниз падает сердце. — Всё хорошо. Но… меня зовут Ева. Твою ж мать. Карл почти уверен, что у них с Уинтерсом на двоих сейчас в голове одинаковые мысли. Хочется до хрипоты рассмеяться и сказать: «Ах, сука, всё-таки всех переиграла и уничтожила. Ну-ну. Поднасрала всем и сдохла». Если бы кое-что другое не взбрело на ум, именно это и заполняло бы их головы. — Что? А где Мия? Ева пожимает плечами. — Мама сказала, что мегамицелий будет помнить её. Итан замирает, становясь похожим на статую. Просто как будто бы перестаёт существовать. Лорд только слышит его прерывистое дыхание и видит, как начинают дрожать у парня руки. Если чертов мутагриб будет её помнить, значит, она уже давно мертва. Осталось только её ДНК — где-то там, в клетках мегамицелия. Карл проговаривает это про себя, и не знает, что сказать вслух. Как объяснить так, чтобы не причинять Итану слишком много боли. Он говорит что-то подобное, сглаживает углы, говорит, что сука Миранда уже много раз проворачивала подобное, но никогда не могла оживить свою дочь и… Итан вспыхивает, как спичка. Столько боли в его взгляде Карл не видел никогда. — Сука! Это её тело, ты понимаешь?! Да чёрт побери… — Итан, — он всё-таки касается его плеча рукой, стаскивает перчатку, — Роза. Напоминает, чтобы отрезвить. Уинтерс дёргается, сбрасывая ладонь с плеча, снова опускается рядом с женщиной и остервенело хватает её за руку. — Где моя дочь? — спрашивает он. Карл и не знал, что его голос может быть настолько… Суровым. Жестким. — Я… Я не знаю, — отвечает «Ева», — я просто… А где мама? Что с моей мамой? — Младенец, девочка, — встряхивает её мужчина, — где она?! Она была с вами?! Она шмыгает носом, подтянув к себе колени: — М-мама приносила её, он-на плакала… И, и… — ГДЕ ОНА?! — Итан с силой встряхивает ее, и по щекам Мии-Евы уже бегут слезы. — Пожалуйста, я не знаю, не знаю! Отпустите меня, я хочу к маме! Её голос надрывается, пищит, точно детский, и Хайзенберг чувствует какое-то странное, давно позабытое ощущение. Это ни разу не похоже на отвращение; хотя ему кажется, что именно это он и должен испытывать. Накатывает какая-то тоска. Глубокая черная меланхолия, настолько сильная, что он чувствует её нутром. — И в жизни и в смерти, восславим, блять, Матерь Миранду, — негромко произносит он, с досадой выдохнув. Ещё одно брошенное, никому нахер ненужное дитя. Отлично знакомое чувство — недавно подновлённое. — Мы должны проверить всё ещё раз, — говорит Итан, — она не могла исчезнуть. — Должна быть где-то поблизости, — соглашается лорд, — что до этой… Бесполезно устраивать допрос, она не скажет ничего — мозгов как у гусеницы. Если не меньше. — Как эта сука смогла… Как она?.. — Не знаю, — огрызается Карл, устало приземляясь на какой-то вывороченный пень, — слушай, малыш, я обещал, ну. Убьём Миранду — найдём Розу. Я тебе хоть раз солгал? — Нет, — мрачно отвечает Уинтерс, заставляя Карла хмыкнуть. Итан просит его вернуться в лаборатории, проверить там всё ещё раз, но взрыв за их спинами гремит с такой силой, что ударная волна сбивает с ног. Лабораторию разносит на куски. У Евы из ушей течёт кровь, она пищит, забившись под дерево, надрывно плачет и обнимает себя руками. Он уверен: ебучие военные. Они сделали это. Подключились дистанционно и взорвали лабораторию. Сукины дети. Если бы только Итан позволил… Мысль отрезвляет: Итан. Где-то здесь, ранен. Карл вскакивает на ноги так быстро, как только может: найти взглядом светлую макушку, проверить, дышит ли, цел, в порядке? Тревога подскакивает до красного уровня, когда уже напрочь срывает крышу. Он ищет Уинтерса посреди дыма и смога, обломков и кусков арматуры, до усрачки боясь наткнуться на продырявленный железом окровавленный труп. Выдыхает с облегчением, обнаружив живого, сжимает зубы, когда видит кровь на одежде и боль на его лице. Чертыхается, откидывает в сторону здоровенный кусок железа, которым прижата нога Итана, приземляется на колени рядом с ним. Встревоженный до предела, с одной мыслью в голове: лишь бы не смертельно. — Итан, где больно? — спрашивает он, убирая в сторону руки парня, зажимающие рану. — Здесь? Только здесь?.. По сравнению с теми ранами, что у него были, эта не такая уж и серьезная — просто нужно время. Но Хайзенберг всё равно пугается, настолько сильно, что выдержка летит к хуям. — Карл, Роза… — Разберёмся, — рычит Хайзенберг. Подхватывает его под спину и колени, осторожно, будучи неуверенным, что ещё нет переломов. Итан отключается прямо у него на руках: весь в крови, грязи и пыли, бледный и измождённый. Ему надо отдохнуть, восстановиться, и только потом уже встречаться лицом к лицу с остальной хернёй, которую ему оставила в подарок Миранда. Хныкающая девчонка в теле жены и пропавшая дочка прилагаются. Карл понуро бредёт вперёд, соображая, что и как лучше сделать. Итан — первостепенная задача, поэтому лорд берёт на себя ответственность оставить Еву на военных и спасти Уинтерса. Да и сил перетащить их двоих у него уже не хватит. Сука-Миранда выжала их, как ебанные лимоны. Досуха. Возвращаться на фабрику — небезопасно, но куда менее, чем какую-либо другую часть деревни. Свои чертоги Хайзенберг знает наизусть, помнит каждую чертову ступеньку и каждый поворот. Уж где-то там они смогут укрыться хотя бы на время, чтобы придумать, что делать дальше. Он перетаскивает Итана ближе к котельной, где теплее, наскоро сооружает что-то наподобие кровати из стальных обломков, и баррикадирует выходы, оставив для себя несколько лазеек. С северной части фабрики он переводит с десяток механических солдат для уверенности. Чтобы без его ведома точно нигде никто не проскользнул. Уинтерс похож на живого трупа. Бледный, с мешками под глазами и впалыми щеками. Ему бы отоспаться и пожрать нормально, а не гоняться за чокнутой птицеподобной мразью в попытке вернуть собственную дочь. Он растапливает в ведре снег и кипятит воду, отрывает от одной из чистых рубашек кусок ткани и смывает с Итана кровь и грязь. Проводит около свежих ран — осторожно, не надавливая, но Уинтерс всё равно хмурится, сводя брови к переносице: больно. Сукины дети. Кто вообще открывает огонь, когда рядом свои? Он оставляет Итана на несколько часов, чтобы обойти деревню. Не могла же Роза испариться по мановению руки? Куда-то Миранда должна была её деть. Он разгребает завалы около пещеры, прислушивается, везде: тишина. Даже ебанные ликаны расползлись по норам, чуют, что здесь ходит кто-то в сотню раз сильнее и опаснее их. Роза обнаруживается на пятый час поисков, когда Карл в сотый раз обходит окраину и слышит голоса военных. Малышка у Криса на руках, живая и здоровая, и даже плачет. От этого звука почему-то начинать щемить под рёбрами. Первое, что приходит на ум, это стравить солдат Редфилда с парочкой волколаков и забрать дочь Итана. Карл думает, а почему бы и нет? Когда он возвращается на фабрику, мелкая на руках перестаёт орать и засыпает. То ли привыкает, то ли похер ей становится — точно он не знает. Кладёт её рядом с Уинтерсом, накрывает краем одеяла. Смотрит, наклонив голову и думает: охуеть. Бывают же нормальные семьи. Где никто не пытается друг друга убить. Он не знает, сколько времени проводит так, сидя около них, кажется, даже проваливается в сон. Опирается о спинку кровати и отключается. А просыпается резко, от тихого звука, похожего на смех. — Кажется, я снова у тебя в долгу, — хрипло, и как-то до нежного тепло звучит под боком. Карл вздрагивает, опускает голову: Итан пришёл в себя. Держит его руку на своей груди, поглаживает костяшки большим пальцем. Уставший и сонный. Родной. Да, именно это слово — оно больше всего подходит. — Да ерунда, — хмыкает Карл, ответно сжимая его пальцы, — уже привык штопать тебя каждый раз, как заденет. Парень с трудом садится на постели, шипя от боли во всём теле. Кажется, даже как-то неловко шутит, что похож на решето. Хайзенберг усмехается: юмор хороший знак. Это значит, он уже потихоньку начинает приходить в себя. — Что произошло? — Эти говноеды взорвали лабораторию и забрали твою дочь, — выплевывает Карл, — но не волнуйся — идиоты сейчас очень заняты тем, чтобы сохранить свои конечности. Итан невесело хмыкает, дергая протезированной ногой. — Судя по тому, что даже у меня это получилось плохо, они вряд ли справятся на ура. — Сам не сказал бы лучше, — отвечает лорд. Итан смотрит на Розу, задерживает на её детском личике добрый, нежный взгляд, осторожно гладит по голове. Как-то даже дышит через раз, словно боясь разбудить. Улыбается. Он делает это нечасто, но Карл успел для себя отметить, что радость — самая красивая эмоция у Итана. Ему зачем-то хочется сказать про Мию-Еву, обязательно что-нибудь успокаивающее, чтобы Итан сильно не беспокоился, пообещать её найти, но… — Я не смог бы дотащить вас двоих, — качает головой мужчина, — пришлось… Расставить приоритеты. Он с трудом задерживает взгляд на светлых глазах Итана. Радужку почему-то почти затопило чернотой. До одури странно самому себе признаться: боится. Боится увидеть в них безразличие. — Пришлось? — переспрашивает Уинтерс, — или захотелось? Врать нет смысла, да и Хайзенберг никогда этого не сделал бы, особенно с Итаном. Поэтому он ведёт плечом, заставляет себя поднять взгляд и ровным тоном отвечает: — Захотелось. — Вот теперь я вижу, что ты со мной предельно честен. Тепло электрическим током бежит по венам, дурманит голову. Итан горячий до безумия, сонный и красивый — со всеми синяками, ссадинами и немногочисленными шрамами — подаётся вперёд, сам, сам его целует. Удивительно. До сих пор не верится — похоже на какой-то слишком хороший сон или морок, навеянный цветами Донны. Они сталкиваются лбами, молча сидят так несколько долгих минут, прикрыв глаза и ощущая теплое дыхание на губах друг друга. Говорить что-то кажется лишним, и как-то до сих пор боязно: что-то на задворках сознания упрямо твердит не портить момент. — Ты знаешь, — говорит Итан сам, — мне тоже захотелось расставить приоритеты. Карл окончательно убеждается, что вытянул гребанный счастливый лотерейный билет.