Под личную ответственность

Кажется, что обнаруживать себя лежащим в помещении, где пахнет лекарствами и стерильностью, где мерный писк приборов сопровождается оглушающей тишиной это нормально. Тонометр мерно отсчитывал пульс Итана, хоть сейчас ему и казалось, что внутри у него ничего нет. Просто выгрызенная, взорванная, окаймленная рваными кусками мяса пустота. Интересно, что означали эти слова на румынском, так тепло и тревожно произнесённые Карлом? Он пытался его успокоить или просто подбодрить? Впрочем, уже неважно. Итан никогда об этом не узнает. Разве что, если вспомнит отдельные обрывки и старательно повозится со словарем. Может, ему даже удастся составить несколько фраз, чтобы послать этих безликих людей в белых халатах нахер. Вместе с Редфилдом, вместе с миссис Роджерс и остальными мозгоправами, которых подсылает к нему BSAA. Неужели до них не доходит, что это бесполезно? Итану кажется, что у него больше просто не осталось сил. Что он больше походит на кусок мяса, бесполезно валяющийся на больничной койке. И чем больше он пялится в потолок, тем больше в это верит. Розу можно посещать трижды: один раз на неделе и два — на выходных. Она живет не в нормальной детской комнате с милыми обоями и кучей игрушек, как и положено любому нормальному ребенку. Она живет в лабораторной камере под круглосуточным наблюдением врачей, техников и охраны. И каждую ночь засыпает одна, убаюканная колыбельной с имитацией материнского голоса — ещё одна дикая разработка, которая приводит Итана в бессильное бешенство. Ей приходится терпеть плановые заборы крови — чаще, чем это необходимо, есть синтетические смеси с кучей стабилизаторов мегамицелийной плесени. Да, именно плесени, потому что они оба заражены. Уже несколько лет. И Мия знала об этом. От этой мысли можно либо рассмеяться, потому что у жизни охеренное чувство юмора, либо пустить себе пулю в висок. Или же выполнить всё в прямой последовательности, правда после того, как спускается курок, ничего не происходит. Сначала пусто, темно — потом болит башка, когда просыпаешься. Но смерти нет. Итан не ебет, как оно всё случается, но вроде как плесень, которой он заражен, не дает ему сдохнуть. Восстанавливает ткани, повышает регенерацию до предела, лечит болячки, да и вообще, «динамика положительная, одни плюсы да минусов нет». Нихера лучше Итану от этого не делается. Он сам похож на овощ, а не на человека. Количество препаратов, которыми его пичкают, иногда достигает такого критического максимума, что приходится проводить часы, периодически выблевывая содержимое желудка или желчь, выкрашенные черной плесенью. А потом, после всего этого, начинаются бесконечные очереди безликих врачей — терапевтов, психиатров и прочей биэсэйэйевской шушеры, слетевшейся на «ценный образец», как мухи на говно. И этот звук, ох, гребанный шелест бумаги, который уже прочно засел в его черепной коробке — не выцарапать, не вырвать и никуда не деться. Его просят, — нет, нихуя не просят — расписываться на проверочном листе, а потом ставят печать с маслянистыми красными буквами. Если по-честному, это «Д-устойчив» в медкарте и на бумажках не объясняло толком нихуя, но было единственной причиной, почему его держали здесь. «Я говорил, что это плохая идея, tati». Блять. БЛЯДЬ!!! Вот теперь Итан почти ощущает, что сдох во всех смыслах и попал в ад. На руках почему-то липко и щиплет. Итан смотрит на них: кровь. В аккуратных ямках-полумесяцах от собственных ногтей. Он не успевает замечать, как проходит день за днем. В его палате всегда светло от ламп, а то, что можно рассмотреть за окном — не более, чем плохо спроектированная симуляция. Звук дождя, которые раз в три дня доносится из динамиков, часто становится похож на звук капающей воды из крана. Немного сводит с ума. А по тротуару вдоль «улицы» всегда ходит, придерживая тонкой ладонью красный зонт, маленькая девочка. Каждые три дня. Итан пытался выбить окно стулом, но стекло явно было прочнее, чем его деревянные ножки. Ха-ха. Деревянные ножки. Итан посмеялся бы, но ему кажется, что он уже сошел с ума. Негромкий смешок всё же вырывается у него из горла, когда он внезапно слышит стук женских каблуков. Мужчина бросает взгляд на часы: 7:55. Ещё не время принимать лекарства. Тогда это… В его палату входит женщина. Она зажигает свет и кладет на тумбу небольшую зеленую папку с записной книжкой, а вместе с ней и крохотный белый чемоданчик. На этот мусор, с которым шляются по его палате почти все мозгоправы и ученые, Итан не обращает внимания, а вот на знакомую черную макушку пялится и не может отвести глаз. Ему кажется, что он знает эту женщину… Да. Она определенно ему знакома. У неё чёрные, коротко стриженые волосы, ещё белесый, но почти незаметный шрам, пересекающий лицо, и угольного цвета протез, заменяющий три отсутствующих пальца на правой руке. На узких плечах — белый халат с круглым ляпистым красно-белым символом; на кой-то хер стетоскоп и голубой платок в нагрудном кармане, педантично сложенный уголком наружу. Вместо тяжелых армейских ботинок на Берте теперь лакированные черные лодочки; ноги гладкие, блять, как у младенца. Какого хрена с ней случилось? Ей промыли мозги? Итан не особо блещет догадками насчёт Берты в данный момент, но даже со всеми её прошлыми причудами Итан готов был поспорить: это не она. Это будто бы оболочка человека: с ее лицом, походкой и голосом. Как иллюзия с Мией, что выходила у Миранды. Он её помнит совсем другой. Подмена? Галлюцинация? Очередная симуляция? Какого хера? — Здравствуй, Итан. Не буду ходить вокруг да около, я тебя, — она бросила ему напряженный взгляд, — не ждала тут увидеть. И не хотела, если быть совсем честной. Горло обдирает, словно наждачкой, и Уинтерс чувствует, что от подступившего приступа кашля начинают слезиться глаза. Он опускает голову, стискивает рукой хлопковую футболку в кулаке и кашляет вымученно. Берта не сильно утруждает себя обратить внимание на это, она просто молча смотрит на него несколько секунд и ставит стул перед больничной койкой. Не слишком близко: на расстоянии метра или полутора, чтобы держать дистанцию. Сидит она на этом стуле, как и все психотерапевты Итана, ровно, закинув ногу на ногу и положив руки перед собой. Готовность слушать, помочь, и прочая херня, которой пичкали Итана с самого начала. — Что, штатных не хватило, решили пойти ва-банк? — откашлявшись, задал вопрос Уинтерс, — Или так, на дурачка рассчитываете? Берта чуть склонила голову, но было видно, что насмешка её ничуть не задела. Она хмыкнула и оскалила зубы. — Вижу, ты уже в бодром расположении духа. — Раньше ты бы послала меня нахер за такие расположения, — резво ответил Уинтерс, — Что поменялось сейчас? Что они сделали с тобой, что ты согласилась работать на «продажное BSAA»? Черноволосая оглядела палату, ненадолго задержав свой взгляд на двери. Затем просто ответила, пожав плечами: — Я обросла такой толстой коркой, что они не могут меня достать. И тебе рекомендую сделать то же самое, пока тебя не переломили пополам. Её цепкий взгляд прошёлся по тощей фигуре. — Я помню парня, который ходил со мной на сеансы терапии, — вкрадчиво заговорила она, — решительного, смелого, готового на всё ради своей семьи. — Части моей семьи больше нет, — болезненно выдохнул Итан, — человек, который был мне дорог… Мёртв. Его убили. В голову закралась нехорошая мысль о том, что все, чьи уши сейчас это слушают, думают, что он убивается по Мие. Немного истеричной, эмоциональной и «бесконечно доброй» — в их понимании. Будто она не принимала участия в бесчеловечных экспериментах и не молчала, скрывая правду. Плевать. Пусть так. Главное, что во взгляде Берты — осознанность. Она-то все-е-е понимает. — Я читала твоё досье… Терять тех, кого ты любишь — очень больно. Но это не твой случай, Итан, — сказала она, отодвигаясь от него, но крепко сжимая его руку, — Не твой. Ты должен будешь вернуться на сеансы. Понимаю, пройти через весь этот кошмар ещё раз не менее тяжело, и тебе кажется, что терапия не поможет… Мы добавим медикаментозное лечение. Для расчёта дозировки нашим специалистам понадобится образец крови, поэтому придётся немного потерпеть. — Давно ты во врачи подалась? — спрашивает Итан, недоверчиво скосив глаза. — Сейчас придёт доктор Маллинген, она возьмет образцы, а затем, — она заглянула в маленький толстый блокнот, — ты можешь навестить Розу. У тебя есть два часа свободного времени перед началом тренировочных тестов. — Так ты теперь куратор, — догадался Итан, поднимаясь с больничной койки. Берта утвердительно качнула головой. — Всё верно. — Со старым что? — Считай, получил понижение за несвоевременность отчетов и некорректный расчет тренировок и медикаментов для тебя. Итан хрипло фыркнул, надевая на плечи рубашку. Ну, конечно. — Подсидела, да? — Да что ты, Уинтерс. Я? Никогда б в жизни. — Ага, просто божий одуванчик. Роза — это единственное, что радует Итана. Маленькое солнышко, едва увидев отца, тянет к нему крохотные ладошки и звонко смеется. У Итана сердце проваливается куда-то вниз, когда он за несколько дней впервые берет дочку на руки. Розмари — сильная девочка, самая сильная из всех, кого Итан знает, поэтому она не плачет, а улыбается. И ее улыбки не достаются больше никому, кроме него. Она растет быстро. Как там говорят, не по дням, а по часам? — Кто папина принцесса, а? — ласково спрашивает ее Итан, поглаживая по светлому пушку волосы на голове. Роза улыбается беззубым ртом, и мужчина чувствует себя самым счастливым человеком на свете. Роза недавно научилась ходить. Итан был нестерпимо зол, когда узнал, что не смог видеть первые шаги собственной дочери. Медсестра просто ограничилась краткой улыбкой и констатировала факт, но к дочери Итана тогда не пустили — был четверг. Он с упоением ждал субботы (она была помечена красным маркером в его маленьком календаре), чтоб снова увидеть свое крошечное счастье. Теперь Роза играла с ним, с увлечением приносила игрушки и лупила его по лбу детским мягким молоточком. Но больше всего ей нравились разноцветные кубики с рисунками. Они были сделаны из мягкого материала и Роза по большей части только грызла их. Но Итан всё равно собирал для нее из этих кубиков рисунки с зайцами, котами и птичками. Распорядок был строгий, но иногда малышка не могла без него спать. Кричала, плакала, когда ее пытались успокоить и укачивали по два часа. Поэтому её иногда клонило в сон утром или днем, когда приходил Итан. Вот и сейчас: с интересом покрутив в руках последний кубик из своеобразной мозаики, Роза зевнула и закрыла глаза. У Итана был хриплый и совершенно точно немелодичный голос, но он всё равно тихонько запел укладывая дочь в своих руках: Twinkle, twinkle, little star, How I wonder what you are! Up above the world so high, Like a diamond in the sky. When the blazing sun is gone, When he nothing shines upon, Then you show your little light, Twinkle, twinkle, all the night. Twinkle, twinkle, little star, How I wonder what you are…* Он не заметил, как вырубился сам, сидя на мягком ковре посреди игрушек и слегка укачивая дочь. Два часа рядом с Розой проходят непозволительно быстро. Итану не хочется отдавать ее на руки медсестер. Хочется побыть здесь, с ней, еще немного. Возможно, немного помечтать о том, что они дома, по-настоящему дома, далеко от лабораторий и врачей, от всего этого кошмара. Итан совершенно точно знает, что не мог уснуть надолго. Но когда он открывает глаза, первое, что он видит: это ковёр. Не однотонный серый, как в лабораторной комнате Розы. Старый, красный, с вытканными на нем этническими рисунками. Как в их доме в Румынии. И лампа, и стол, и шкафы с антресолями… Итан вскакивает на ноги, прижимая к себе Розу. Малышка утомилась: спит, даже танком не разбудишь. Уинтерс перехватывает ее поудобнее, осматривается. Прислушивается. Нет, это какая-то чертовщина. Оглядывается, заметив краем глаза движение за дверным проемом, и схватывает с пола брошенную книгу. Тяжелый томик, прицельно кинутый в сторону выхода, оказывается в широкой ладони в кожаной черной перчатке. Итан распахивает глаза. Он удивлен настолько, что в его голове за несколько секунд проносится разве что не сотня нецензурных слов. Некоторые даже рвутся наружу. — Твою ж… — А-а-а, — Карл машет перед лицом Итана книгой, а потом указывает на спящую на руках мужчины девочку, — постыдись сквернословить. Научишь какой-нибудь херне, а мне потом разучивать. Он выглядит… Не как иллюзия. Вполне реально. Дышит, блять, ходит и усмехается, как настоящий. На нем дурацкая черная шляпа, потрепанное пальто, сапоги, темные очки с круглой оправой. Одна из любимых белых рубашек с уже посеревшей от времени тканью, куча побрякушек на шее: жетоны, безмен. На кой черт ему безмен? Итан на ходу пытается вспомнить, какие вопросы ему задать, чтобы точно убедиться, что он реален. Но Карл опережает его, недовольно цедя: — Говорил же, идея дрянь, папочка. А ты не послушал. — Знаю. Надо было уйти в закат, как ты и предлагал. А сейчас происходит какая-то чертовщина. Сам не знаю. Может, у меня окончательно поехала крыша? — Это навряд ли, малыш. Если у кого она и поехала, то точно не у тебя. Поверь, наберется в этом крысином аду народу и похуже нас с тобой в этом плане. Итан укладывает дочь в кроватку — выкрашенную в белый, со смешными игрушками, подвешенными над изголовьем, точно такую же, какой она отпечаталась в его памяти. Убедившись, что Роза крепко спит, Итан оглядывает Карла. Тот стоит, прижавшись бедром к стене, смотрит на них обоих через свои вездесущие солнцезащитные очки и ухмыляется. О, как же Итан по нему скучает. — Не знаю, какого хрена происходит, но, если это сон, я не хочу, чтобы он заканчивался, — говорит Уинтерс негромко, решительно шагая в сторону Хайзенберга. — Если ты сейчас пропадёшь, будь уверен, мало тебе не покажется. Карл заразительно улыбается, стаскивая свои темные очки, притягивает к себе Итана за ворот рубахи и впивается в его губы. Уинтерс готов тонуть в этом притягательном аромате сигарет и металла вечно. Мать твою, как же он скучал. — Не пропаду, малыш. По крайней мере пока. — Только попробуй, — прикусывает его за губу Итан, — я тебя предупредил. — De aceea te iubesc. — смеется Карл, — Întotdeauna ai fost puternic. — Когда-нибудь я привяжу тебя к этому стулу и буду пытать, пока не переведешь мне все, что говоришь на румынском. Ты на нем чешешь даже больше, чем раньше. — Итан, детка, — выдыхает Карл расслабленно, счастливо, — да всё, что только захочешь. — Да ты чё? Прям вот что угодно? — Да, — рокочет бархатный голос Хайзенберга совсем над ухом. Итана накрывает новой волной возбуждения, и он не сдерживает тихого стона. — Да, только пообещай мне кое-что. — М-м? — Ты меня не забудешь, если что-то пойдет не так, ладно? Что бы Миранда не делала — ты будешь сопротивляться и сделаешь, как я скажу. Пообещай мне? Мужчина выглядит взволнованным, в глазах плескается самая настоящая тревога, и Уинтерс сам пугается этого не на шутку. — Ч-чего? — Ты будешь бороться, упрямый засранец, — повторяет Карл с нажимом, обхватив крепкой ладонью затылок Итана, — до конца. Всегда. Его усталый, хриплый голос отзывается внутри Итана дрожью. Лорд отодвигается от него и снимает с шеи металлическую цепочку. Тёплый свет от лампы почему-то неожиданно начинает слепить глаза, и Итан смаргивает пелену, вглядываясь в раскрытые ладони лорда. В руках у Карла поблёскивают его жетоны. Те самые, которые он носил на себе всегда вместе с дурацким, непонятно зачем нужным безменом на шее. Итан пялится на овальную металлическую пластину в родных руках, и по непонятной ему самому причине с трудом находит в себе силы посмотреть Хайзенбергу в глаза. Светлые омуты напротив глядят на него с тоской, от которой сжимается в груди. Итан сглатывает вязкую слюну, попутно фыркнув и зарывшись пальцами в серебристые пряди волос лорда: — Карл, ебанись, а? Миранда мертва. Что происходит? — Тогда она мертва ровно в той же степени, как мы с тобой. — Спокойно отвечает Карл. Итан снова тихо матерится. Кажется, инженер пропускает мимо ушей пару крепких словечек, потому что его палец, обтянутый кожаной перчаткой, больно тычется Уинтерсу в грудь. — Dum spiro, блять, spero. Обещай мне, засранец, что выберешься. И малышку за меня поцелуй. Скоро увидимся. — Это всё ёбаный мегамицелий, да? Из-за этой дряни ты мне снишься, а я просто медленно схожу с ума? — Если это так, то ты мне тоже снишься, Итан. Громкий визг сирены вдруг режет по ушам, и они оба чертыхаются, кидаясь к кроватке мгновенно проснувшейся Розы, чтобы защитить. Свет в комнате начинает мигать, сменившись на кроваво-красный. Итан прижимает плачущую дочь к груди. — Какого хрена происходит? — Не знаю. Но времени мало, — ёмко отвечает Карл, разворачивая к себе Уинтерса. — Слушай, Итан. И запоминай. А23. Северный блок. 23319. Повтори, малыш. — 23319? — повторил Итан растерянно, — С-северный… Что? — Так они сказали. А23, 23319. Блок Северный, запомни! Карл отталкивает его, разводит руками, и на его лице возникает совершенно растерянная улыбка. В красном свете она кажется почти безумной. А потом он пропадает. Просто растворяется в воздухе, как будто ничего и не было. Некоторые сны настолько прекрасны, что в них хочется остаться, но все, что ты можешь сделать, это распахнуть слезящиеся от счастья глаза и обнаружить, что всё это было не взаправду. Но чувствовать фантомное тепло рук, ощущать, блять, горечь табака на языке, — всё это слишком. Чересчур жестоко. Итан чувствует себя выброшенной на берег рыбой. Жадно глотает воздух и сжимает до боли веки, когда в очередной раз вздрагивает, вырвавшись из сновидения, будто вынырнув из воды. Щеки всё ещё пылают, подушечки пальцев колет. Нет, сука, это просто не может быть сном. Всё было, черт подери, реально, настолько реально, что стояк в белых хлопковых штанах ощущается отнюдь не метафорично. Бесконтактные приборы в палате оглушают своим визгом. В груди жжет злостью. Красный свет режет глаза. Это снова грёбанный сон?.. Итан чертыхается. Где Роза?..