ни хороший, ни плохой

The Twilight Saga: New Moon - Dreamcatcher       Воздух в «Доме Глициний» был густым, как патока, и пропитан едким, приторным ароматом дешевой пудры и пережженного опиума. Снизу, из общего зала, доносился расстроенный звон цитры и пьяный хохот чиновников, которые и не подозревали, что над их головами в эту минуту решается судьба Империи.       Бан Чан сидел в тени бумажной ширмы, полускрытый клубами дыма от жаровни. Перед ним на низком лакированном столике стоял кувшин с вином, к которому он так и не прикоснулся. Свет единственной свечи выхватывал из темноты лишь его острые скулы и холодный, неподвижный взгляд из под широкополой шляпы.       Тень скользнула в комнату так бесшумно, что даже пламя свечи не дрогнуло. Посыльный склонился к самому уху принца, обдавая его запахом дорожной пыли и страха.       — Лекарь Чхве дрожит, как лист на ветру, Ваше Высочество, — прошептал он. — Золото он принял, но глаза прятал. Сказал, что легкие Великого Императора напоминают прогнившее дерево, внутри лишь тлен и чернота. Кашель с кровью - это только начало конца. Те отвары, что он дает государю - это словно тонкая нить вместо каната, утопающему. Они разгоняют кровь, заставляя изношенное сердце работать на износ, чтобы старик мог хотя бы сидеть прямо на совете. День, неделя, может, месяц или год... лекарь не берется предсказывать. Смерть уже стоит у него за левым плечом.       Чан медленно сжал кулак, и костяшки его пальцев побелели. Недовольство жгло его изнутри, ему нужна была точность, а не туманные прогнозы лекаря. Однако времени на раздумья не оставалось. Он жестом прогнал тень и потянулся к кисти и ч чернилам.       Бумага под его рукой была тонкой и шершавой. Чан писал стремительно, позволяя чернилам ложиться на свиток резкими, хищными росчерками, похожими на следы когтей.

«Брат, пока ты месишь снег под стенами Вангу, небо над столицей окрасилось в цвет запекшейся крови. Отец умирает. Его кашель на сегодняшнем совете заставил министров побледнеть. Он харкал кровью прямо на золотые ступени трона. Лекарь Чхве шепчет о гнили в легких. Свадьба назначена через месяц, но боюсь, императорская корона может упасть в пыль гораздо раньше.

Если старик испустит дух до того, как ты вернешься, Минхо наденет венец, и его власть над Ёнбоком станет абсолютной. И вот что еще... Мои люди доносят, что стратегия Минхо изменилась. Он больше не давит, он вкрадчив, как змея в цветущем саду. Они провели ночь в одних покоях, и за дверью не было слышно ни криков, ни плача.

Минхо подарил ему щенка - белоснежного хина по имени Акио. Ты помнишь, как Ёнбок любит живые души? Лед в его глазах тает, Хёнджин. Он принимает заботу Минхо, он гладит это животное и позволяет брату быть рядом. Еще немного, и он забудет твой запах, заменив его ароматом благовоний кронпринца и теплом этого щенка.

Осада Вангу - это твоя могила. Если ты не бросишь всё сейчас, ты вернешься к чужому Императору и чужому омеге.»

      Чан отложил кисть и посмотрел на свои пальцы, испачканные в чернилах. Он знал, что каждое слово в этом письме как отравленная стрела, бьющая в самое больное место Хёнджина. Он нарочно упомянул имя щенка, нарочно придумал «ночь без криков», чтобы свести брата с ума.       Он смотрел на сохнущие чернила, и в мерцающем свете свечи его лицо казалось маской древнего демона - застывшее, расчетливое, лишенное всякого тепла. Он понимал, что простого нагнетания страстей мало. Хёнджин привык к боли, но он также привык к чести. Чтобы сломать его верность присяге, нужно было нечто большее, чем ревность. Нужна была альтернатива.       Он снова взял чистый лоскут бумаги и приписал в самом конце, там, где обычно ставят лишь формальное пожелание удачи:

«Я не прошу тебя бросать меч и бежать в столицу, сломя голову. Я не призываю тебя дезертировать. Я лишь делюсь тем, что вижу сам, сидя в этой выгребной яме, которую мы называем двором. Но подумай вот о чем, брат, если старик умрет, а Минхо сядет на трон, закон будет на их стороне. Ты станешь лишь верным псом при их троне, обязанным охранять их покой и их брачное ложе. Ты готов к этому?»

      Чан остановился и отложив кисть, перечитал все то, что написал. Нужно было что-то еще. Бан занес кисть над бумагой, и на мгновение его рука замерла. Он знал, что следующая фраза станет тем самым крючком, который Хёнджин не сможет выплюнуть. Нужно было ударить по самому больному. По праву обладания.       Он дописал, и чернила ложились на шелк свитка, словно капли яда:

«Задумайся, Хёнджин... Пока Минхо дышит, пока он носит титул наследника, Ёнбок будет принадлежать ему и по закону богов, и по закону людей. Даже если ты вернешься героем, ты будешь лишь стоять в тени его трона, наблюдая, как он уводит твоего омегу за балдахин брачного ложа. Но если Минхо не будет... если кронпринц исчезнет с лица земли раньше, чем прозвучат клятвы... тогда всё изменится.

Без Минхо Ёнбок станет свободен от обязательств перед ним. А учитывая твою славу воина и мою поддержку в совете, он сможет стать твоим. Официально. Навсегда. Ты выпьешь с ним церимониального вина перед Богами и Небом, и никто не посмеет назвать это грехом, потому что ты будешь тем, кто диктует законы в этой Империи.

Я предлагаю тебе сговор, брат. Настоящий, кровавый и окончательный. Пока ты держишь Вангу в тисках, я здесь подготовлю почву. Смерть отца лишь вопрос времени, но смерть Минхо - это вопрос нашего общего решения. Если ты готов переступить через кровное родство ради того, чтобы сделать Ёнбока своим, дай мне знать. Я стану твоими глазами и руками в столице, а ты станешь мечом, который заберет трон. Мы уничтожим старый порядок и построим новый, где Ёнбок будет принадлежать только тебе».

      Чан медленно выдохнул. Он понимал, что этими строками он не просто предлагает помощь, он искушает Хёнджина братоубийством. Он выставил устранение Минхо как единственный путь к счастью с Ёнбоком.       Он свернул письмо. В полумраке борделя его глаза хищно блеснули. Он знал своего брата. Хёнджин был благороден, но его любовь к Ёнбоку всегда граничила с безумием. И Чан только что поднес факел к этой бочке с порохом.       Внутри альфы разливается холодное торжество. Это был его первый открытый шаг к измене. Он не просто подстрекал Хёнджина, он предлагал ему союз, который превратит их обоих в узурпаторов, но даст Хёнджину то, чего тот жаждал больше всего.       Он запечатал свиток и, наконец, жестом подозвал девицу, приоткрыв бумажную дверцу, отделяющую его грандиозный план от всего мира.       — Отдай это человеку у черного входа. И забудь, что видела меня сегодня, — его голос был сухим и безжизненным.       Девушка поклонилась и исчезла, оставив после себя лишь облако приторных духов. Чан остался сидеть в темноте. Он представлял, как это письмо летит через леса и горы, неся в себе яд ревности, который заставит Хёнджина сделать всё, не заморав при этом рук Бан Чана.

***

      Вечерние тени ложились на императорский сад, превращая пышные кусты пионов в причудливые темные силуэты. Воздух был пронизан ароматом влажной земли и ночного жасмина, но эта безмятежность была обманчивой.       Минхо шел медленно, его шаг, обычно твердый и решительный, сегодня казался тяжелым. В его глазах застыло отражение той страшной картины, которую он видел несколько дней назад: Великий Император, его отец, беспомощно содрогающийся в приступе кровавого кашля. Вид увядающего величия перевернул всё в душе кронпринца.       Ёнбок шел рядом, бережно неся на руках щенка Акио. Маленький зверек тихо сопел, уткнувшись носом в шелк его рукава, и это было единственное живое и безмятежное в их окружении.       — Он выглядит так, словно жизнь уходит из него с каждым выдохом, — тихий голос Минхо разрезал тишину сада. Он не смотрел на Ёнбока, его взгляд был прикован к темнеющему горизонту. — Я всегда знал, что этот день придет, но... увидеть трон, который вот-вот опустеет, оказалось страшнее, чем я думал. Меня с самого рождения готовили к этому, но... это кажется сложнее, чем я думал.       Ёнбок остановился, чувствуя, как от Минхо исходит почти физическая волна тревоги.       — Ноша, которая ложится на ваши плечи, огромна, Ваше Высочество, — мягко произнес омега.       Минхо горько усмехнулся и наконец повернулся к нему. В сумерках его лицо казалось осунувшимся, лишенным привычного блеска власти.       — Ноша? Это не просто ноша, Ёнбок. Это мишень на моей спине. Я чувствую на себе взгляды министров, они уже не кланяются так низко, они присматриваются, как стервятники к раненому зверю. Моя мать видит во мне лишь продолжение своей воли. Вокруг волки. Десятки глаз, которые ждут, когда я споткнусь, когда я проявлю хоть каплю слабости, чтобы вцепиться мне в горло.       Он сделал шаг к Ёнбоку, и его голос стал ниже, приобретая ту самую искренность, которую он так старался прятать под маской кронпринца после той ночи в покоях.       — Но самое страшное не в том, что я могу потерять трон. Самое страшное, что в этой борьбе я могу потерять тебя. Я вижу, как этот дворец выпивает из тебя жизнь. Я вижу, как ты закрываешься. И я боюсь, что когда я наконец сяду на этот проклятый трон, рядом со мной будет сидеть лишь твоя холодная тень. Я должен сохранить Империю, Ёнбок... но теперь я понимаю, что сохранить тебя - задача куда более сложная.       Ёнбок почувствовал, как сердце предательски екнуло. Он видел перед собой не властного наследника, а человека, который по-настоящему напуган не смертью отца, а одиночеством на вершине, где ему не на кого опереться. Он молчал, не решаясь разрушить этот момент правды. В этом застывшем саду были только они и тяжелое предчувствие грядущей бури.       — Я не хочу быть твоим тюремщиком, — прошептал Минхо, осторожно касаясь кончиками пальцев шелка на плече Ёнбока. — Но я не знаю, как быть кем-то другим, когда со всех сторон скалятся хищники. Скажи мне... когда этот хаос поглотит нас окончательно, сможешь ли ты хотя бы попытаться не ненавидеть меня?       Ёнбок опустил взгляд на Акио. Щенок был теплым, живым, настоящим.       — Будущее уже здесь, Минхо-я, — негромко ответил Ёнбок, и в этом обращении без титула было больше участия, чем в любом официальном поклоне. — И оно потребует от нас обоих слишком многого.       Они стояли в тишине, окруженные красотой сада, которая теперь казалась лишь временным убежищем перед тем, как стены дворца содрогнутся под тяжестью перемен.

***

      Ветер в Вангу не просто дул, он резал кожу, словно ледяное лезвие. Хёнджин стоял на краю утеса, глядя на неприступные серые стены крепости. Город молчал. Там, за камнем, люди умирали от голода, но не сдавались, доедая последние крохи хлеба из своих подвалов. Хёнджин чувствовал, что он и сам превращается в этот город, внутри него была такая же пустота и такое же ожесточенное упрямство.       Когда гонец передал ему свиток, запечатанный серым воском Чана, руки Хёнджина, огрубевшие от холода и рукояти меча, едва заметно дрогнули.       Он читал письмо, и с каждой строчкой воздух вокруг него словно становился гуще, раскаляясь от его внутреннего пожара.       «Они провели ночь в одних покоях...»       Хёнджин сжал бумагу так, что она жалобно хрустнула. В его воображении вспыхивали картины, одна страшнее другой. Он слишком хорошо знал Минхо. Он знал, что его старший брат, когда хотел чего-то, не знал преград. Что он делал с Ёнбоком в темноте этих покоев? Шептал ли он ему те же слова, что Хёнджин? Касался ли он его кожи теми же руками, что подписывали приказы о казнях? Мысль о том, что Минхо мог осквернить то единственное чистое, что осталось в жизни Хёнджина, заставила его вскрикнуть от ярости.       — Тварь... — прохрипел он, глядя в сторону далекой столицы. — Ты обещал беречь его, а сам затащил в свою постель еще до алтаря.       Но когда он дочитал до конца, до предложения Чана о заговоре, о братоубийстве, о короне, купленной кровью семьи, ярость Хёнджина внезапно натолкнулась на холодную стену его собственной чести.       Хёнджин долго смотрел на небо Вангу, и в его глазах отражались серые облака. Предложение Чана не вызвало у него праведного гнева или ужаса. Во дворце, где они выросли, заговоры были таким же естественным явлением, как смена сезонов. Хёнджин не был святым и не боялся запачкать руки в крови, если бы это был единственный способ сорвать корону с головы Минхо и забрать Ёнбока.       Но сейчас... сейчас это казалось ему ловушкой.       Ярость от мысли о ночи в покоях всё еще застилала разум красной пеленой. Он представлял руки Минхо на талии омеги, и внутри всё клокотало от желания ворваться в столицу и вырезать сердце брата. Но Хёнджин был воином, привыкшим просчитывать шаги на поле боя.       Чан хочет использовать мой гнев, чтобы я расчистил ему путь, — подумал он, сминая край письма. — Если я сейчас приму этот сговор, я стану рабом его интриг. А если я провалюсь, будучи в тысячах ли от дворца, я потеряю право даже на память о Ёнбоке.       Заговор был инструментом, но сейчас этот инструмент был тупым и опасным для самого Хёнджина. Ему нужно было вернуться не мятежником, за которым охотится вся стража Империи, а триумфатором, перед которым откроются ворота и склонятся головы. Ему нужна была законная сила его армии, а не тайные кинжалы в темноте борделей.       Альфа зашел в свою палатку и сел за стол, начав писать ответ на немного сырой бумаге. Его почерк был сухим, лишенным эмоций.

      «Твое предложение понятно мне, брат. Я не стану читать тебе нотации о чести, мы оба знаем, где живем. Но сейчас заговор - это путь слабых. Ты предлагаешь мне рискнуть всем, основываясь на слухах о состоянии отца и поведении Минхо. Если мы нанесем удар и промахнемся, Ёнбок погибнет вместе с нами. Я не готов ставить его жизнь на карту твоих амбиций.

Письмо о ночи в покоях... я запомню это. Минхо ответит за каждое прикосновение, но ответит перед лицом моей армии, когда я вернусь с ключами от Вангу. Не торопи события. Если ты начнешь действовать сейчас, ты разрушишь всё. Жди моего возвращения. Когда я буду у ворот столицы со своими полками, тогда мы решим, чья голова должна катиться по ступеням. А пока наблюдай. Будь моими глазами, но не смей обнажать меч без моего приказа. Настоящий заговор требует времени, а не отчаяния».

      Он запечатал письмо. Ревность всё еще грызла его изнутри, заставляя воображать худшее, но Хёнджин заставил себя дышать ровно.

***

      До свадьбы оставалось всего несколько дней. Дворец, затаивший дыхание в ожидании перемен, в течении всего этого месяца украшался алыми и золотыми лентами, а в воздухе сейчас стоял густой аромат праздничных благовоний.       Обед проходил в малом павильоне, выходящем на сад. Первая императрица-мать, облаченная в тяжелые шелка темного цвета, восседала во главе стола с безупречной осанкой. Ее лицо, тронутое сетью мелких морщин, светилось той холодной, торжествующей радостью, которая бывает только у женщин, чьи многолетние интриги наконец приносят плоды.       Минхо сидел по правую руку от нее, выглядя спокойным, но его движения были скупыми. Ёнбок сидел по левую, стараясь сохранять невозмутимость, пока маленький Акио, ставший за этот месяц заметно храбрее и чуть больше, тихо грыз лакомство у его ног, изредка поглядывая на расшитые подолы императорских одежд.       — Посмотрите на них, — императрица-мать грациозно взмахнула веером, указывая на пару. — Мое сердце поет, видя, как гармонично вы смотритесь вместе. Кигон прислал нам истинное сокровище. Свадьба через три дня станет тем самым камнем, который укрепит фундамент нашей династии в это... непростое время. — Она сделала глоток чая и перевела пронзительный взгляд на Ёнбока. В ее глазах не было нежности, только расчет. — Ёнбок-а, дитя мое, теперь ты должен думать не только о цвете свадебных одежд. После того как клятвы будут принесены, на твои плечи ляжет главная забота. В статусе омеги императорской крови мало просто быть красивым. Чтобы укорениться в этом дворце, чтобы ни одна душа не посмела оспорить твое право быть здесь, ты должен как можно скорее подарить Империи наследника.       Минхо едва заметно напрягся, его пальцы сильнее сжали палочки для еды. Ёнбок же почувствовал, как к горлу подступает ком.       — Наследники - это не просто дети, — продолжала императрица, ее голос стал мягким, как шелк, но холодным, как сталь. — Это твоя броня. Пока в твоей колыбели не закричит альфа, ты всегда будешь здесь гостем. Не затягивайте с этим. Ваш отец... — она на мгновение сделала скорбное лицо, — он будет счастлив узнать, что его род продолжается, прежде чем окончательно отойдет к предкам.       Минхо поставил чашу на стол чуть громче, чем требовал этикет.       — Матушка, Ёнбоку нужно время, чтобы привыкнуть ко двору и новому статусу. Он только недавно стал чувствовать себя во дворовых владениях как дома. Мы не станем торопить природу в такие смутные дни.       Императрица-мать тонко улыбнулась, глядя на сына с легким снисхождением, как смотрят на ребенка, когда он нашкодил, но при этом выглядел достаточно комично и мило.       — Смутные дни - это именно то время, когда нужно ковать цепи власти, сын мой. А дети самые крепкие цепи из всех существующих.       Ёнбок опустил голову, глядя на Акио. Щенок весело вильнул хвостом, не подозревая, что его хозяина только что приговорили к новой роли не просто супруга, а живого инкубатора для амбиций династии. Он всегда об этом знал. Его с самой первой течки готовили к этому. Следили за здоровьем, заставляли пить разные неприятные настойки из кореньев, которые улучшали состояние организма. Но одно дело, когда тебе это говорят дома в родных стенах и все это тебе кажется таким далеким и недостигаемым, или когда тебя ставят перед фактом.       В этот момент омега остро почувствовал, как время утекает сквозь пальцы.

***

      После обеда Ёнбок вернулся в свои покои, где царила звенящая, душная тишина. Йеджи, повинуясь его жесту, удалилась, оставив омегу наедине с его мыслями и Акио, который, наигравшись, свернулся калачиком на своей мягкой лежанке, сшитой специально для него придворными швеями.       Ёнбок подошел к высокому зеркалу в золоченой раме. Слова первой императрицы-матери всё еще стояли в ушах, тяжелые и липкие, как ядовитый мед.       «Не затягивайте с наследниками... Чтобы укорениться в статусе...»       Он коснулся своих горящих щек кончиками пальцев. Мысли о брачной ночи, которые он до этого старательно прятал в самый дальний уголок сознания, теперь хлынули неудержимым потоком. Ёнбок знал, что это неизбежно. Через три дня его тело перестанет принадлежать ему самому, оно окончательно станет собственностью династии. Он представил, как Минхо, теперь всегда такой сдержанный и закрытый, войдет в брачные покои. Представил, как с его плеч упадут тяжелые расшитые одежды, как погаснут свечи, как мощное тело мужчины сделает его своим...       Румянец залил его лицо, шею и даже кончики ушей. Сердце забилось где-то в горле, вызывая легкое головокружение. От этой воображаемой близости с альфой, который за последний месяц стал к нему так добр, ему было не по себе - это была смесь страха, неловкости и какого-то странного, почтительного трепета.       Он закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках, и... внезапно образ Минхо под его веками начал меняться.       Запах сандала и императорских благовоний сменился резким, диким ароматом морозного ветра, кожи и горькой полыни. Сильные руки, которые подхватывали его во сне, были не руками кронпринца, они были грубее, ожа светлее, на них были шрамы от меча.       Вместо спокойного и печального взгляда Минхо он увидел потемневшие от желания, почти безумные глаза Хёнджина.       Ёнбок судорожно вздохнул, его пальцы впились в ткань одежд на груди. В его фантазии это Хёнджин склонялся над ним, обжигая шею своим горячим дыханием; это его низкий, сорванный криками на поле боя голос шептал его имя в темноте, пока тело набирало ритм. Картинка была настолько яркой, что Ёнбок едва не вскрикнул. Он представил, как Хёнджин, тот самый «Белый Волк», о котором шептались слуги, теряет всё свое самообладание, стоит ему только коснуться горячей кожи Ёнбока.       Это было запретно. Это было неправильно думать о мятежном принце, когда ты уже почти делишь ложе с будущим императором. Но тело не слушалось разума. Ёнбок чувствовал, как по коже пробегают искры, и этот огонь не имел ничего общего с тем тихим уважением, которое он испытывал к Минхо.       Он открыл глаза, тяжело дыша, и посмотрел на свое отражение. На него глядел омега с расширенными зрачками и искусанными губами.       — Что я делаю... — прошептал он, опускаясь на колени рядом с Акио.       Щенок проснулся и лизнул его ладонь, словно сочувствуя. Ёнбок понимал, через три дня Минхо назовет его своим перед всем миром. Но в его мыслях, в его грешных снах, наследником, которого он хотел бы носить под сердцем, был ребенок от того, кто сейчас замерзал в снегах Вангу.       Этой ночью Ёнбок понял самое страшное, Минхо мог забрать его жизнь и его титул, но его желания всё еще подчинялись тому, кто был за тысячи миль отсюда.

***

      Небо над столицей затянуло серой дымкой, обещающей скорый дождь, но для Ёнбока этот тяжелый воздух был единственным спасением. Стены дворца, обвешанные праздничными алыми полотнами, сжимались вокруг него, словно челюсти капкана.       — Прошу тебя, хён, — тихо произнес Ёнбок, глядя на Бан Чана. — Только один час. Мне нужно почувствовать ветер, а не запах этих проклятых благовоний.       Чан, облаченный в простой дорожный доспех, внимательно посмотрел на омегу. В его глазах не было осуждения или строгости, только та самая теплая забота будто уже стпвшего родным для Ёнбока старшего брата. Для него Чан стал самой настоящей скалой, спослбной защитить от любой бури.       — Конюхи уже подготовили лошадей, — Чан едва заметно улыбнулся и ободряюще коснулся плеча Ёнбока. — Идем. Пока Минхо занят последними распоряжениями совета, мы успеем сбежать.       Они покинули город через малые северные ворота, которые стража открыла перед принцем без единого вопроса. Как только копыта лошадей коснулись мягкой лесной почвы, Ёнбок впервые за месяц вздохнул полной грудью. Лес встретил их прохладным дыханием и запахом прелой листвы. Здесь, вдали от тяжелых дворцовых сводов, мир казался проще. Бан Чан ехал на Кайто - мощном, вороном красавце, чья шкура лоснилась, как полированный обсидиан. Ёнбок следовал рядом на своей лошади. Конюх успел сказать, что ее зовут Уми. Уми была коричневой лошадью с белыми пятнами по всему телу, ее светлая грива была заботливо заплетена в аккуратные косички, а голубые глаза казались Енбоку очень добрыми. Бан Чан вел Кайто рядом с Уми, практически вплотную.       Омега помнил тот день, когда Чан впервые привел Ли в конюшню. Тогда Ёнбок чувствовал себя во дворце совершенно потерянным, а Чан, заметив его тоску, познакомил со своим лучшим другом. Кайто тогда стал для Ёнбока первым живым существом в столице, которое не требовало от него соблюдения этикета.       — Он почти не изменился, — тихо произнес Ёнбок, глядя, как Кайто мощно и уверенно переставляет ноги по лесной чуть тропе. — Всё такой же гордый.       — Кайто помнит тебя, Ёнбок-а, — отозвался Чан, с улыбкой похлопывая коня по шее, — кажется, он тоже чувствует, что тебе нужна тишина.       Ёнбок горько усмехнулся.       — Действительно, тишина - это всё, чего я хочу сейчас. Но завтра начнется такой шум, от которого не спрятаться даже за этими деревьями.       Они остановились у ручья. Чан легко спрыгнул с седла и помог Ёнбоку спуститься. Омега не спешил отпускать руки Чана, на мгновение задержавшись, чувствуя надежность его хватки. Для него Чан был единственным оплотом искренности.       — Хён... — Ёнбок отвел взгляд на воду. — Императрица сегодня на днях говорила о наследниках. Она хочет, чтобы я стал частью их рода не только на бумаге, но и кровью. Она ждет от меня ребенка Минхо.       Он почувствовал, как Чан слегка напрягся, но голос альфы остался мягким:       — И что ты чувствуешь, думая об этом?       — Мне неловко, — Ёнбок залился густым румянцем, который в сумерках леса казался почти алым. — Минхо... он защищает меня. Он старается быть добрым. И когда я думаю о том, что произойдет после свадьбы, мне становится стыдно за свою слабость. Но правда в том, что в моих мыслях, в моих снах... на месте Минхо всегда другой.       Чан медленно подошел к Кайто, делая вид, что проверяет подпругу, чтобы скрыть блеск своих глаз.       — Ты всё еще видишь в своих снах Хёнджина, верно?       Ёнбок судорожно вздохнул.       — Я пытаюсь изгнать его образ. Но чем ближе брачная ночь, тем ярче я представляю Хёнджина. Его руки, его голос... Это сводит меня с ума, Чан. Я чувствую себя предателем по отношению к Минхо, который дал мне всё, и предателем по отношению к самому себе. Как я смогу подарить Минхо наследника, если в момент близости я буду звать другого?       Чан обернулся. В этот момент он выглядел как самый сострадающий человек в мире. Он подошел и бережно обнял Ёнбока, позволяя тому уткнуться лицом в свой кожаный доспех.       — Ты не предатель, Ёнбок-а. Ты просто человек с живым сердцем, — прошептал Чан, поглаживая его по спине. — Не кори себя за это. Завтра будет тяжелый день, но помни: я здесь. И Кайто здесь. Мы - твоя правда, которая не изменится, какие бы титулы на тебя ни навесили.       Ёнбок закрыл глаза, вдыхая знакомый запах Чана и Кайто. Он верил каждому слову. Он не видел, как Чан, прижимая его к себе, едва заметно улыбнулся - это была улыбка игрока, который точно знает, на какую струну нужно нажать, чтобы инструмент издал нужный звук.

***

      Утро кажется самого важного дня в жизни Енбока было ясным. Последник лучи летнего солнца, приятно теплили кожу.       Ёнбок посмотрел на свои ладони, покоящиеся на коленях - пальцы мелко дрожали, путаясь в складках тяжелого алого шелка, расшитого золотыми нитями. Каждый раз, когда он пытался сделать более глубокий вдох, жесткая ткань нескольких поясов его одежд, упиралась в ребра, напоминая о том, что теперь каждое его движение, каждое слово и даже дыхание принадлежат не ему, а императорскому дому.       Тяжелая свадебная прическа казалась непосильной ношей. Драгоценные шпильки и свисающие жемчужные нити при малейшем движении издавали тонкий, хрустальный звон. Этот звук в тишине комнаты казался Ёнбоку грохотом погребального колокола по его прошлой жизни. Безусловно, его тренировали для этого, учили держать спину ровно часами, но омега и представить себе не мог то, что на деле это будет так сложно. Каждая минута ожидания тянулась как вечность, а сознание предательски подсовывало образы из вчерашней прогулки: запах леса, тепло рук Бан Чана и мощные спины Уми и Кайто. Там было легко. Здесь - душно.       — Теперь вы готовы, юный господин, — сложив перед собой ладони, почтительно и элегантно поклонился придворный омега Бён, едва прикрывая веки.       — Я могу... побыть немного наедине? — спросил Ли, пытаясь держать шею прямо, хоть это было и проблематично из-за объемной причёски.       Цепкий взгляд придворного омеги тут же стрельнул в юного господина, словно Бэкхен пытался прочесть в его глазах крамольные мысли о побеге, но почтительно сложенных ладоней он не разомкнул. Спустя долгие секунды он одобрительно кивнул и снова опустил взгляд:       — Если только совсем немного. Не забывайте, юный господин, что вас ожидает Ваше Величество, его императрицы и чиновники.       После этих слов слуги под покровительством придворного омеги Бёна быстро покинули большую комнату Енбока. Шлейф их шагов затих, и только сейчас омега дал себе спокойно выдохнуть. Узкое нижнее бельё стесняло движения и не давало свободно дышать, причёска тянула к земле, а нервы были на взводе, лишь одна искра – и Енбок тут же взорвётся.       Он подошел к небольшому зеркалу на столе, двигаясь осторожно, словно хрупкая фарфоровая ваза. С него на Енбока смотрел будущий муж великого императора. Лицо, выбеленное дорогой пудрой, скрыла россыпь веснушек, и казалось маской, за которой скрывался испуганный юноша. Ему стало неловко от собственных мыслей, вспыхнувших после слов первой императрицы-матери. Румянец, который не смогли скрыть даже белила, снова коснулся его щек при воспоминании о «наследниках». В голове против воли всплыл образ брачной ночи, но черты лица Минхо в его воображении упорно размывались, заменяясь резким, холодным взглядом Хёнджина.       Было так странно и страшно. Каково это принадлежать одному брату, когда всё твое естество тянется к другому?       В комнату раздался тактичный стук, словно бы изящными костяшками постучали по дереву двери:       — У вас минута, юный господин, больше тянуть нельзя, — проговорил за дверью придворный омега Бён.       Ёнбок в последний раз коснулся пальцами холодного украшения на виске, выпрямил дрожащую спину и сделал первый шаг.        Пора.       Огромный дворцовый храм был залит золотым светом тысяч свечей, чей воск плавился, наполняя воздух приторным ароматом сандала и ладана. Ряды чиновников в парадных одеждах застыли, словно безмолвные изваяния, создавая живой коридор, ведущий к возвышению. Secret garden - Nocturne       Когда тяжелые двери распахнулись, и Ёнбок сделал первый шаг, по залу пронесся едва слышный вздох. Он двигался медленно, поддерживаемый под локти слугами, так как вес расшитых одежд и тяжелой прически превращал каждое движение в испытание. Алое полотно шлейфа тянулось за ним, словно след пролитой крови на белом мраморе пола.       Впереди, на самом верху ступеней, залитый светом, стоял Минхо. Кронпринц был облачен в красные имперские одежды, расшитые золотыми нитями, его фигура казалась монументальной и непоколебимой. Его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение дрогнуло, когда он увидел Ёнбока. В его глазах вспыхнуло не просто восхищение, а почти болезненное собственничество. Он смотрел на омегу так, словно тот был последним сокровищем тонущего корабля, и он готов был за ним нырнуть на самое дно океана.       Ёнбок чувствовал на себе сотни взглядов, но самым тяжелым был взгляд Бан Чана, стоявшего чуть поодаль среди высших военачальников. Чан стоял прямо, рука привычно покоилась на эфесе меча, а на лице застыла та самая мягкая, опекающая улыбка, в которой Ёнбок искал спасения вчерашним вечером.       Когда Ёнбок наконец достиг верхней ступени, Минхо протянул ему руку. Длинные пальцы кронпринца были холодными, но хватка железной. Он помог Ёнбоку встать рядом, и в этот момент жемчужные нити на свадебном уборе омеги задрожали, издавая тонкий хрустальный звон.       — Ты прекрасен, — одними губами произнес Минхо, и в его голосе Ёнбок услышал не триумф победителя, а отчаянную просьбу. — Дыши, Ёнбок-и. Теперь всё будет иначе.       Жрец начал нараспев читать древние молитвы, призывая предков благословить союз. Ёнбок смотрел прямо перед собой, на золотой лик великого Будды, но перед глазами всё плыло. Ему казалось, что стены храма постепенно смыкаются, купол скользит вниз и начинает давить на голову, а гул молитв превращается в завывание горного ветра.       В какой-то момент ритуала им подали чашу с ритуальным вином. Минхо отпил первым и передал чашу Ёнбоку. Руки омеги так сильно дрожали, что вино едва не выплеснулось на алый шелк. В этот краткий миг тишины, когда Ёнбок подносил чашу к губам, он вдруг услышал, как сильно бьется сердце. Его это было или Минхо, он не знал, но стучало оно громко и четко. Билось о грудную клетку, словно пыталось проломить собой ребра.       Он пригубил горькую жидкость, чувствуя, как она обжигает горло и горячим потоком скатывается вниз по пищеводу.       — Объявляю вас супругами перед Небом и Землей, — провозгласил жрец, заканчивая свою молитву.       Минхо крепче сжал ладонь омеги, официально заявляя свои права на него перед всей Империей. В этот момент Ёнбок понял, что пути назад нет. Он стал частью этой золотой клетки навсегда.       Церемония продолжалась в торжественном и тягучем ритме, словно само время замедлилось, чтобы подчеркнуть значимость момента. Голос жреца плыл под высокими сводами, переплетаясь с дымом благовоний, и каждое слово древнего наречия впечатывалось в сознание Ёнбока тяжелым клеймом.       Никто не прервал тишину. Никакой гонец не ворвался в храм, и никакие вести с фронта не разрушили это золотое оцепенение. Вангу стояла. Далекая, неприступная и холодная, как и сердце Хёнджина, запертое там, в снегах.       Минхо медленно повернулся к Ёнбоку. Теперь, когда основные обеты были произнесены, пришло время финального жеста. Кронпринц осторожно взял вторую руку омеги. Его ладони были сухими, но оставались хлолодными, несмотря на жар от тысяч свечей.       — Мой супруг, — негромко произнес Минхо, и это слово прозвучало как окончательный приговор.       Ёнбок поднял на него взгляд. Сквозь дрожащие жемчужные нити головного убора он видел лицо Минхо. На нем не было торжества врага, лишь глубокое, почти фаталистичное облегчение. Минхо смотрел на него так, словно Ёнбок был единственным якорем, удерживающим его в реальности, где отец постепенно умирал, императрица-мать продолжала по пунктам планировать всю его жизнь, а министры и чиновники смотрели, как на добычу.       Первая императрица-мать, сидевшая на возвышении в компании Джисона, второй императрицы-матери и беременного Тэёна, удовлетворенно кивнула. Ее план сработал. Союз заключен. Теперь оставалось лишь дождаться ночи, чтобы закрепить его так, как того требовали законы плоти и власти.       Когда пришло время покинуть храм, Минхо не отпустил руку Ёнбока. Он повел его сквозь толпу склонившихся чиновников. Ёнбок шел, глядя в пол, и алый шелк его одежд шуршал по мрамору, напоминая звук уползающей змеи. Он чувствовал на себе взгляд Чана, тот стоял неподвижно, как статуя, и его лицо не выражало ничего, кроме безупречной верности своему старшему брату.       Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая стены дворца в кроваво-рыжий цвет. Свадебный пир начался, но для Ёнбока это было лишь долгое, мучительное ожидание момента, когда двери покоев закроются, и он останется один на один с альфой, который теперь имел на него законное право.       Вангу был далеко. Хёнджин был далеко. А реальность пахла свадебным вином, пудрой и неизбежностью.

***

      Пир был роскошным. Минхо также поделился с Ёнбоком, что даже обычным людям за высокими воротами императорского двора сегодня раздавали горячие булочки в честь велиуого празднования: свадьбы кронпринца, продолжения великой династии.       За высоким забором, отделающим обычную мирскую жизнь крестьян от императорского двора, действительно было тоже шумно: крестьяне пили за долгую жизнь молодых, пускали в ночное небо громкие салюты, в честь кронпринца. Ёнбок подумал о том, что эти люди действительно любят своего будущего императора. Он был золотом нации.       Музыка в главном зале достигла своего апогея, когда внезапно тяжелые барабаны смолкли, сменившись резким, пронзительным звуком флейт. Толпа чиновников, только что шумно обсуждавшая достоинства свадебного вина, замерла. В дверях, опираясь на резной посох из черного дерева, появился Император.       Зал ахнул. Все, от министров до слуг пали ниц, касаясь лбами холодного пола. Еще вчера во дворце шептались, что Его Величество не доживет до рассвета, так плохо ему было от уничтожающей его болезни, но сейчас старик шел по залу сам. Его лицо, которое словно еще сильнее постарело за эти несколько дней усугубившейся болезни, было изборожденно глубокими морщинами, оно напоминало потрескавшуюся кору древнего дуба, а глаза, ввалившиеся и темные, горели лихорадочным, почти пугающим блеском.       Минхо резко встал, его лицо на мгновение утратило самообладание. Он бросился к отцу, чтобы поддержать его под локоть, но Император коротким, властным движением руки отстранил старшего сына.       — Не спеши, Минхо, — голос старика был хриплым, но в нем всё еще вибрировала сталь власти.       Он медленно прошел к подиуму, где сидели молодожены. Ёнбок застыл, не смея поднять головы. Тяжелая прическа тянула шею вниз, но страх перед этим человеком, который казался восставшим из могилы, был сильнее физической боли. Император остановился прямо перед Ёнбоком.       Сухая, костлявая ладонь легла на плечо омеги, скрытое слоями шелка, и Ёнбок невольно вздрогнул. Пальцы Императора сжали дорогую алую ткань с удивительной для болеющего, почти умирющего силой.       — Прекрасный выбор, — прохрипел правитель, обращаясь к залу, но глядя на Ёнбока. — Кигон прислал нам не просто омегу, а залог того, что наше древо даст новые побеги.       Он поднял кубок, который поднес ему дрожащий слуга.       — Я поздравляю вас. Сын, ты получил то, что хотел. Но помни: получить власть - это лишь половина дела. Удержать её - вот истинное искусство. Я еще здесь. Я еще дышу. И я буду смотреть, как вы исполняете свой долг перед империей.       В зале воцарилась тяжелая, гнетущая тишина. Слова Императора не звучали как благословение, они звучали как предупреждение. Все поняли, старый лев еще не готов отдать свою территорию. Он держался за жизнь и власть с яростным упрямством, и его внезапное появление разрушило все тайные планы тех, кто уже распределял должности при «новом» Императоре Минхо.       Минхо стоял рядом, его челюсть была плотно сжата, желваки играли. Он понимал, что этот триумф отца, лишь временная вспышка перед концом, но эта вспышка только что удвоила напряжение во дворце.       Ёнбок чувствовал, как под пристальным взглядом Императора Юно и тяжелой рукой Минхо его собственная воля окончательно ломается. Вечер, который должен был стать праздником, превратился в демонстрацию силы.       — Пейте! Веселитесь! — выкрикнул Император, оглядывая притихший зал. — Но не забывайте, солнце еще не зашло за горизонт моего правления.       Он сел на свое место во главе стола, где сейчас сидели императрицы-матушки покорно опустив глаза, и пир возобновился, но теперь смех был фальшивым, а взгляды чиновников затравленными.       Пир продолжался, но теперь над столами висело не праздничное оживление, а тяжелое, удушливое напряжение. Император Юно сидел неподвижно, как древнее изваяние, и его присутствие высасывало радость из каждого тоста. Минхо едва притрагивался к еде, его профиль казался высеченным из камня под пристальным, оценивающим всё торжество, взглядом отца. Что удивляло всех вокруг, так это то, что он ни разу не кашлянул, окропив богряными каплями светлый плоток, который держал в руке. Министры и чиновники вокруг кронприна шептались едва слышно "неужели и правда изличился, Великий Император?" "Путеводная звезда нации светит все также ярко, как и в начале своего пути", "может быть, Великий Император, обманул саму смерть? Может быть он и есть творец всего живого среди нас?"       Наконец, когда луна достигла зенита, Император медленно повернул голову к молодоженам. Гул в зале мгновенно стих.       — Ночь коротка, а обязанности Империи бесконечны, — прохрипел старик, и его голос эхом отразился от золотых сводов. — Сын, ты получил своё сокровище. Не заставляй предков ждать наследника из-за лишней чаши вина. Ступайте.       Это не было предложением. Это был приказ, отданный перед лицом всей знати.       Минхо медленно поднялся, и Ёнбок последовал за ним, чувствуя, как тяжесть свадебного убора едва не тянет его обратно на подушки. Под прицелом сотен глаз, под холодным, торжествующим взором первой императрицы-матери и нечитаемым лицом Бан Чана, они поклонились правителю.       Процессия к покоям Минхо была похожа на безмолвное шествие. Служанки с праздничными бумажными фонариками шли впереди, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены павильонов. Ёнбок слышал только шуршание своих одежд по гравию троп и размеренный, тяжелый шаг Минхо рядом. Раньше этот шаг казался ему защитой, но теперь он звучал как обратный отсчет.       Когда они достигли массивных дверей покоев кронпринца, слуги замерли, склонившись в глубоком поклоне. Бэкхён, чей взгляд в полумраке казался особенно острым, в последний раз поправил край накидки Ёнбока и шепнул:       — Помните о своём долге, юный господин. Теперь вы сердце этого дома.       Двери тяжело закрылись, отсекая их от остального мира. В покоях Минхо пахло догорающими свечами и дорогим деревом. Здесь было непривычно тихо после шумного пиршества зала.       Ёнбок замер у порога, не смея поднять глаз. Сердце колотилось в ребра так сильно, что, казалось, будто тугой нижний пояс вот-вот лопнет. Он чувствовал, как Минхо медленно подходит к нему со спины.       — Наконец-то, — голос Минхо прозвучал непривычно низко, в нем смешались усталость от тяжелого долгого дня, раздражение на отца и то самое скрытое желание, от которого Ёнбок так отчаянно пытался убежать в своих мыслях.       Кронпринц остановился совсем рядом. Ёнбок почувствовал тепло его тела даже сквозь слои тяжелого шелка.       — Не бойся меня, — Минхо осторожно коснулся пальцами одной из жемчужных нитей на головном уборе омеги, заставляя её тонко звякнуть. — Мой отец хочет видеть наследника, а министры покорного омегу. Но здесь, за этой дверью... я хочу видеть только тебя.       Он начал медленно развязывать тяжелый алый пояс на талии Ёнбока. Узел поддался, и слои ткани чуть ослабли, позволяя омеге сделать первый полноценный вдох за весь вечер. Но этот вдох принес лишь запах сандала, исходящий от кожи Минхо, и Ёнбок невольно зажмурился.       В его сознании, как назло, снова вспыхнул образ: ледяной ветер, запах полыни и Хёнджин. Но реальность была здесь, в этих теплых руках, которые сейчас уверенно и законно снимали с него свадебные одежды.       В покоях было душно от аромата масел и жара жаровен, что заблаговременно подготовили слуги, но Ёнбока бил озноб. Он стоял неподвижно, пока Минхо осторожно, но настойчиво освобождал его от свадебного панциря. Когда тяжелая прическа была наконец-то снята, и металлический вес перестал давить на голову, Ёнбок почувствовал странную легкость, граничащую с дурнотой.       Минхо развернул его к себе. В полумраке глаза кронпринца сияли темным, лихорадочным блеском. Он не видел бледности Ёнбока, не замечал того, как омега закусывает губу, чтобы не вскрикнуть от подступающей паники. Для Минхо этот момент был долгожданной победой над отцом, над матушкой, над самим собой. В его руках было единственное, что он искренне желал обладать в этом холодном дворце.       — Твоя кожа... — выдохнул Минхо, касаясь плеча Ёнбока, — она белее жемчуга, который ты только что снял.       Ёнбок закрыл глаза. Он заставил свое тело обмякнуть, позволяя Минхо увлечь себя на широкое ложе, застеленное тяжелыми покрывалами и мягкими подушками. Он решил поддаться. Это был его долг, его судьба, его плата за безопасность и титул. Когда губы Минхо коснулись его лебединной шеи, Ёнбок судорожно вздохнул и до боли сжал в пальцах шелковую простыню.       Минхо был захвачен страстью. Он наслаждался каждым сантиметром тела своего омеги, его мягкостью, его едва уловимым ароматом, который теперь смешивался с его собственным, альфим запахом. Он целовал его ключицы, шептал слова обладания и восхищения, и в его движениях сквозила уверенность хозяина, который наконец вошел в свой сад. Минхо был ослеплен чужой красотой, он принимал безмолвие Ёнбока за покорность, а его дрожь за трепет желания, закрытые глаза за полное доверие.       А Ёнбок в это время тонул.       В его мыслях он был далеко. Каждый поцелуй Минхо он мысленно превращал в прикосновение другого. Он представлял, что эти горячие руки принадлежат не кронпринцу, а тому, кто пахнет морозным снегом и дикой полынью. Он вызывал в памяти голос Хёнджина, чтобы заглушить нежный шепот Минхо. Это была его единственная защита, ментальный барьер, позволявший телу принадлежать одному, а разуму другому.       Когда близость стала неизбежной, Ёнбок откинул голову назад, и по его щеке скатилась одинокая слеза, мгновенно затерявшаяся в складках подушек. Минхо не заметил её. Он был слишком занят триумфом своей плоти, слишком опьянен близостью омеги, о котором мечтал долгие месяцы.       Для кронпринца эта ночь была началом их общей истории. Для Ёнбока она была окончательным прощанием с самим собой.       Ёнбок чувствовал каждое прикосновение Минхо как ожог. Когда ладони кронпринца скользили по его талии, притягивая ближе, Ёнбок заставлял себя не отстраняться. Напротив, он судорожно, почти отчаянно подался вперед, утыкаясь лицом в изгиб плеча мужа. Он вдыхал его запах: дорогой, тяжелый, императорский, и пытался убедить себя, что это именно то, чего он хочет.       Он мой муж. Он добр ко мне. Он защищает меня, — как мантру повторял он про себя, заставляя свои пальцы несмело очертить крепкие мышцы на спине Минхо, прижимая к себе альфу.       Он пытался сосредоточиться на реальности, на тяжелом дыхании Минхо у своего уха, на тепле его кожи, на том, как властно и в то же время бережно альфа вел его за собой в эту ночь. Ёнбок заставил себя открыть глаза и посмотреть на Минхо. Он видел его волевое лицо, затуманенный страстью взгляд, и на мгновение ему стало по-настоящему больно от того, насколько искренне Минхо верил в этот момент между ними.       Но как только Ёнбок закрывал глаза, пытаясь отозваться на ласку, сознание предательски подсовывало другой образ. Стоило Минхо прижаться губами к его виску, как перед внутренним взором вспыхивали искры костра в лесу и резкий, хищный профиль Хёнджина. Отвращение к самому себе накрыло Ёнбока ледяной волной. Стыд, густой и липкий, клокотал в горле, мешая дышать.       Как я могу? Как я смею думать о нём, находясь в постели мужа? — кричало всё его существо. Ему казалось, что он оскверняет эту комнату, этот брак и саму доброту Минхо каждым своим вдохом, в котором таилось имя Хёнджина.       В порыве этого жгучего самобичевания Ёнбок стал действовать почти лихорадочно. Он начал подыгрывать Минхо с удвоенной силой, он отвечал на поцелуи более пылко, он сам прижимался к нему, пытаясь физической близостью заглушить голос совести. Он надеялся, что если его тело будет достаточно громко кричать о покорности, то разум наконец замолчит.       Минхо, почувствовав этот внезапный порыв, лишь крепче сжал его в своих объятиях, начав двигаться жестче, чем выбивал из омеги глухие стоны, выдыхаемые в свою напряженную шею. Он принял это отчаяние за пробудившуюся страсть, за ответный огонь. Он наслаждался Ёнбоком, не подозревая, что под его руками омега буквально сгорает от ненависти к самому себе.       Ёнбок кусал губы, сдерживая всхлип. Каждое движение Минхо теперь казалось ему наказанием, которое он заслужил. Он ненавидел своё сердце за непокорность, ненавидел свои мысли за предательство. В эту ночь, в золотых покоях кронпринца, Ёнбок окончательно понял, что самая страшная тюрьма - это не стены дворца, а его собственная голова, от которой не спрятаться даже в объятиях законного мужа.

***

      Шум пиршества продолжал биться о высокие своды зала, но для Бан Чана он превратился в фоновый гул, лишенный смысла.       Чан сидел в массивном кресле, обитом темным бархатом, вальяжно откинувшись на спинку. В его руке был тяжелый кубок из чистого золота, наполненный густым, почти черным вином из южных провинций. Он медленно пригубил напиток, смакуя терпкий вкус, пока его взгляд, острый и холодный, продолжал сканировать зал. Рядом с ним расположились Джехён и Джисон, создавая видимость семейного единства.       Джехён медленно вращал в пальцах свой кубок, но почти не пил, его слабое здоровье не позволяло злоупотреблять крепким вином. Будучи старшим среди присутствующих братьев, он всегда держался с особой, почти мистической отстраненностью. Бледность его кожи и тонкие черты лица выдавали недуг, который он годами пытался заглушить молитвами и фанатичным изучением священных текстов. Для Джехёна власть земная была лишь тенью божественного промысла, и в нынешнем «воскрешении» отца он видел не медицинское чудо, а пугающее знамение.       Несмотря на то, что Джехён был вторым принцем и старше, именно Чан сейчас выглядел ведущей силой в их триаде.       Чан сделал неспешный глоток, ощущая на языке терпкую сладость вина. В теплом свете факелов его лицо казалось мягким, а полуулыбка успокаивающей. Для братьев он был тем самым надежным плечом, за которым можно было укрыться от любых дворцовых бурь.       — Хён, ты видел, как он смотрел на нас? — Джисон наклонился в бок поближе к старшему брату, понизив голос до шепота. Его глаза блестели от плохо скрываемой тревоги. — Я всё время ждал, что он упадет прямо там, на ступеньках. У меня сердце замирало каждый раз, когда он кашлял. Я так боюсь, что этот пир станет его последним усилием.       Чан мягко коснулся руки Джисона, слегка сжав его пальцы в знак поддержки.       — Твое доброе сердце делает тебе честь, Джисон-а. Отец всегда ценил твою преданность.       — Доброта здесь ни при чем. Ты видишь в этом лишь плоть и кровь, Чан-а, — тихо произнес Джехён, прижимая ладонь к груди, где под тонкими одеждами скрывался священный амулет. Его голос звучал отрешенно, словно он уже не принадлежал этому миру. — Но посмотри на свет свечей вокруг отца. Они мерцают не от сквозняка. Старик призвал своих демонов, чтобы продержаться этот вечер. Небо не прощает таких долгов.       Джисон перевел взгляд с одного старшего брата на другого. Ему всегда было неуютно рядом с Джехёном, когда тот начинал говорить о божественном. Фанатичные речи Джехёна всегда нагоняли на него жуть, особенно в такую ночь.       Чан тихо рассмеялся, этот смех был глубоким и уютным, лишенным всякой злобы, как у старшего брата, который по-доброму подтрунивает над фантазиями младших. Он снова пригубил вино и покачал головой.       — Вы оба слишком увлеклись крайностями, — произнес Чан, глядя на братьев с теплотой. — Один из вас видит в отце хрупкое стекло, другой - сосуд для демонов. Но правда куда прозаичнее. — Он поставил бокал на стол и посмотрел на Императора, который в этот момент величественно кивнул кому-то из министров. — Наш отец - просто человек, — спокойно продолжил Чан. — Смертный, чей час неизбежно наступит, как и для каждого из нас. Нет никаких сделок с тьмой, Джехён, есть только железная воля правителя. И нет нужды так сильно дрожать за него, Джисон. Его время закончится ровно тогда, когда небо решит, что он сделал всё, что должен был. Ни раньше, ни позже. Мы лишь свидетели его заката.       Джисон заметно расслабился под влиянием спокойного тона Чана. Ему казалось, что если Чан так уверен в естественном ходе вещей, значит, мир не рухнет прямо сегодня.       — Наверное, ты прав, хён, — выдохнул Джисон, невольно улыбнувшись в ответ. — С тобой всегда становится спокойнее.       Джехён лишь плотнее сжал губы, не желая спорить, но внутри остался при своем, он видел тени там, где Чан видел лишь волю.       Чан же продолжал сидеть между ними, воплощая собой образ идеального брата и верного подданного. Никто из них не заметил, как за этим спокойствием скрывался холодный хронометр. Чан не соглашался с ними не потому, что верил в судьбу, а потому, что точно знал: час отца закончится не по воле демонов и не от слабости сердца, а тогда, когда он, Чан, позволит этой главе истории завершиться.

***

Harry Gregson-Williams - Narnia Lullaby       Ветер в Вангу был пропитан солью и запахом гнили - осажденная крепость медленно умирала, но продолжала скалиться в лицо армии Хёнджина острыми пиками своих каменных стен.       Принц сидел в своей палатке, и свет единственной свечи выхватывал из темноты его лицо, ставшее за эти недели еще более резким и суровым. Перед ним лежал свиток с императорской печатью - отчет придворного писаря, который должен был воодушевить воинов вестями о великом союзе.       Хёнджин перечитывал раз за разом строки, и с каждым словом его пальцы всё сильнее впивались в пергамент.

«...Алые одежды юного господина Ли слепили взор, а клятвы, произнесенные перед небом, навеки соединили две великие души под сенью трона...»

      — Клятвы... — прохрипел Хёнджин, и этот звук был похож на рычание раненого зверя. — Пока мы здесь гнием в грязи вперемешку со снегом, жрем сухую конину и умываемся кровью, они в столице набивают животы и празднуют то, как ловко продали Ёнбока в постель Минхо.       Он скомкал свиток и швырнул его в жаровню. Огонь жадно лизнул бумагу, пожирая описание счастливого союза, но в сердце Хёнджина пожар только разгорался. Его злило всё: напыщенный слог писаря, трусость чиновников, которые сидели за крепкими стенами, и сама мысль о том, что в эту минуту Минхо касается того, что должно было принадлежать только «Белому Волку».       В этот момент полог палатки отодвинулся. Вошли двое его лучших шпионов, промокшие до нитки, но с глазами, горящими азартом.       — Господин, — один из них пал на колено. — Стена Вангу не так непоколебима, как хвастает их жирный наместник.       Хёнджин медленно поднял взгляд. Ярость всё еще клокотала в нем, но холодный ум полководца мгновенно взял верх.       — Говорите.       — Мы обнаружили скрытый ход, спрятанный за скалистым выступом у восточного берега Широкой реки. Это старый туннель, перекрытый решеткой, которая проржавела от времени. Куда она ведет неизвестно, мы не рискнули туда сунуться без ваших указаний.       Хёнджин долго смотрел на пламя жаровни, в котором догорали остатки письма из столицы. Ярость всё еще пульсировала в висках, но он заставил её отступить, сменив на холодный, ледяной расчет. Он не был глупцом и не собирался бросать своих измотанных людей на верную смерть ради минутного порыва гнева.       Солдат в его полку осталось немного. Осада выпивала соки и из них, болезни и голод косили ряды верных воинов быстрее, чем вражеские стрелы. Каждая жизнь теперь была на счету, и Хёнджин знал, если он ошибется сейчас, под стенами Вангу лягут последние, кто еще называл его господином.       — Свинину да овощи они там жрут... — негромко повторил он, обернувшись к шпионам. — Пока мои люди делят одну сухую лепешку на пятерых.       Он подошел к карте, расстеленной на грубом деревянном столе, и прижал пальцы к точке, обозначающей восточную стену.       — Мы не пойдем туда всем полком. Это было бы самоубийством, — голос Хёнджина звучал сухо и властно. — Если этот ход ловушка, я не дам наместнику Вангу удовольствия вырезать мою армию в узком туннеле.       Он поднял взгляд на одного из шпионов - жилистого альфу, который промышлял разведкой еще до того, как Хёнджин взял в руки меч.       — Возьмешь троих лучших. Тех, кто умеет дышать тише мыши и убивать без звука. Вы проберетесь в этот туннель и узнаете, куда он ведет на самом деле. Мне нужно знать - это сток, склад или прямой путь в опочивальню наместника. И самое главное, можно ли открыть оттуда основные ворота.       Разведчик коротко кивнул, принимая приказ.       — Идите, — бросил Хёнджин.       Когда альфы скрылись в снежной ночи, Хёнджин опустился на стул, тяжело уронив голову на руки. Перед глазами всё еще стояли строчки о «золотых одеждах» и «счастливом союзе». Мысль о том, что в эту самую минуту Ёнбок может принадлежать Минхо, жгла изнутри сильнее любого ранения.       Он понимал, что эта хитрость с туннелем, его единственный шанс закончить эту проклятую осаду малой кровью и вернуться. Вернуться не просто принцем-неудачником, а победителем, перед которым не посмеет закрыть двери даже сам Император. Он выпрямился и начал точить свой меч. Ритмичный звук металла о камень успокаивал его, вытесняя из головы образы пиршества и заменяя их предвкушением скорой, тихой и беспощадной расправы.